Амброз Бирс 
Загадочные исчезновения

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66846808
«Загадочные исчезновения»: 
ISBN 978-5-386-14417-3
Аннотация

Крупнейший американский писатель конца XIX века Амброз Бирс считается главным учеником и последователем Эдгара По на ниве «литературы ужасов». Необъяснимые перемещения в пространстве, угрюмые призраки, жестокие психологические эксперименты, несчастные случаи и таинственные исчезновения… Вот лишь некоторые приметы темной стороны жизни, которой посвящены странные и причудливые рассказы великого литератора.

Бирс Амброз
Загадочные исчезновения

© Танасейчук А. Б., перевод на русский язык, составление, вступительная статья, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

«Страшные истории» Амброза Бирса

Амброз Бирс (1842–1914[?]) – признанный классик не только американской, но и мировой литературы. Знают и любят его и в России. В то же время фигура писателя окружена мистическим ореолом. Причиной тому несколько обстоятельств. Первое – на поверхности: это его таинственное исчезновение в Мексике в январе 1914 года. Второе связано с первым. Источники, проливающие свет на последний отрезок жизни А. Бирса, по сути, отсутствуют. А это порождает всевозможные слухи и сплетни, в том числе в средствах массовой информации (Интернет этому только способствует). Особое значение имеет и стойкая приверженность писателя к мотивам смерти. А поскольку смерть он живописал исключительно ярко и талантливо, именно в связи с этой особенностью началось «освоение» Бирса масскультом, запустившим процесс «гламуризации» его образа. Он давно превратился в героя литературы и кинематографа, о нем пишет «желтая пресса», он (чаще всего – в гротескном виде) мелькает на экране. Масла в огонь добавляет отсутствие доступных широкому читателю работ о писателе и его творчестве. А большинство из тех, что циркулирует в непрофессиональном пространстве, формируют искаженный, мифологизированный образ.
В восприятии современного читателя Амброз Бирс, прежде всего, писатель-фантаст. Но, если придерживаться общепринятой терминологии, научную фантастику (science fiction ) он не писал. К этому направлению (да и то с определенными оговорками) можно отнести только два рассказа – «Хозяин Моксона» и «Проклятая тварь». Его «вотчиной» был так называемый «страшный рассказ» или «новелла с привидениями» (ghost story ). Рассказы подобного рода – наиболее органичный и наиболее многоликий жанр в творческом наследии художника. Новеллы этого типа он сочинял более тридцати лет (первая – «Долина призраков» – датирована 1871 г., последняя – «Чужой» – 1909 г.). Почти все они объединены в главный (и, по сути, единственный) «фантастический» сборник под названием «Возможно ли это» («Can Such Things Be?»  1893, 1903).
Весьма привлекательно объяснить приверженность писателя к оккультному и сверхъестественному традициями региональной калифорнийской литературы. Действительно, беллетристика подобного свойства была широко распространена в Калифорнии 1870—1890-х гг., являясь неотъемлемой составляющей газетно-журнальной литературы. Но, кроме вполне естественной (особенно на раннем этапе творчества) зависимости от местных литературных стереотипов, Бирс сознательно ориентировался на романтическую традицию – как европейскую, так и национальную.
Едва ли Джек Лондон сильно ошибался, когда в письме своему другу и наставнику, поэту Джорджу Стерлингу (кстати, ученику Бирса) писал, характеризуя коллегу по цеху: «Старик выкристаллизовался прежде, чем мы с тобой родились ».
Действительно, как художник Бирс развивался под воздействием романтической традиции – американской и европейской. Особую роль в творческом развитии писателя сыграл Эдгар Аллан По, его опыт новеллиста и его эстетическая теория. От великого американского романтика идет приверженность Бирса категориям сверхъестественного и таинственного, да и само предпочтение жанра новеллы иным литературным формам – во многом – имело тот же источник. Бирс называл По «величайшим американцем» и не скрывал, что считает себя его учеником и последователем. Развивая жанр «страшной» новеллы, он продолжил эксперименты своего учителя в области «тотального» эмоционального воздействия художественного слова. И, надо сказать, превзошел его в этом искусстве, создав новеллу с особой композиционной структурой, включающей так называемую двойную развязку или «концовку-ловушку».
Свою роль, разумеется, играло то обстоятельство, что Бирс был, прежде всего, газетно-журнальным писателем и адресовал свои тексты соответствующей аудитории. Но ведь «журнальным писателем» был и Эдгар По, а потому те новации в области сюжета и композиции, которые разработал Бирс, по сути, были продолжением и практическим приложением теории «единства впечатления» американского романтика к новому этапу развития новеллы. Можно сказать, Бирс только усилил (причем сделал это виртуозно!) то, что Э. По называл «unity or totality ofeffect ». Объяснять, как это «работает», раскрывать «механику» сюжета писателя едва ли здесь уместно, тем более что читатель все это прекрасно «чувствует».
Бирс жил и творил в иную эпоху. Поэтому его отношение к «ужасному» отличалось от восприятия и презентации этих категорий великим американским романтиком. По этой причине в страшной прозе Бирса нередки иронические и даже скептические интонации в изображении «потустороннего». Случалось, он даже пародировал мэтра – «играл» сюжетами своего учителя. Примером тому новелла «За стеной» – своеобразный мрачно-иронический парафраз знаменитого рассказа «Падение дома Ашеров» Эдгара По.
Скорее всего, Бирс не был мистиком и склонялся к рационалистическому толкованию таинственного и загадочного, но допускал существование непознанного и непознаваемого. Отсюда двойственность большинства его «страшных» новелл: нередко в одном и том же тексте автор предлагает двоякую интерпретацию событий – и рационалистическую, и «сверхъестественную».
Но в творческом наследии писателя есть примерно полтора десятков новелл (важно, что они были объединены автором в специальные циклы), которые совершенно не вписываются в приведенную выше схему (это истории, составившие циклы «Загадочные исчезновения», «Тела мертвецов», «Кое-что о приведениях»). Они ей противоречат, красноречиво показывая, что не так просто обстоят дела с пресловутым «рационализмом» Бирса и «игровым» началом его новеллистических коллизий. Нетрудно заметить, что все они совершенно отрицают какую-либо возможность рациональной интерпретации описываемых событий. Характерны упомянутые истории и еще одной общей особенностью: обладая признаками полноценной новеллы (фабулой и сюжетом), они имеют очерковый характер. В этих историях автор только рассказывает о событиях, сообщает «факты», но не интерпретирует их. Он не «препарирует» героев, не разъясняет мотивы, не анализирует их состояния, что, в свою очередь, влияет на сюжет, предельно упрощая – «сжимая» – его. Их лапидарность – прямое следствие особенностей их поэтики.
То есть, имея в виду упомянутые тексты, мы можем говорить о некой особой разновидности «страшного» новеллистического жанра, разработанной и осуществленной Бирсом. Данная разновидность не противоречит теории «единства впечатления», скорее наоборот – эмоциональное воздействие этих историй весьма велико. Но если они и имеют цель «развлечь» читателя, то самоцелью это не является. Сочиняя их, писатель не «развлекал», а фиксировал загадочные случаи, с которыми в разных обстоятельствах сталкивался сам или о которых от кого-нибудь слышал, но объяснить (а тем более разгадать) природу таинственного не мог.
Судя по всему, истории эти имеют источником личный опыт писателя – Бирс сам их услышал: например, «Прерванный забег» – в бытность в Англии или «Кое-что о старухе Мэгон» и «Жертва привычки» – в период жизни (1879–1880) в золотоискательской Дакоте; а может быть, даже наблюдал непосредственно, как в случае с рассказом «Холодная ночь». Но большинство историй, конечно, попадало к нему из «вторых рук». Для некоторых можно даже установить источник (например, история под названием «Перейти поле», безусловно, восходит к У. Ч. Морроу, ученику Бирса и уроженцу г. Селма в Алабаме). Но происхождение большинства неизвестно.
Как бы там ни было, все они составляют особый пласт творческого наследия американского новеллиста, познакомиться с которым небезынтересно. Бирс классифицировал свои «находки», помещая каждую под определенную рубрику. К сожалению, издатели (не только российские!) об этом факте не задумываются, скорее всего, даже не догадываются, публикуя по отдельности в ряду «традиционных» новелл писателя, среди которых они воспринимаются как «инородное тело», обескураживая читателя.
Среди упомянутых цикл «Тела мертвецов» занимает особое место. Необходимо отметить: составляющие его новеллы не только недоступны русскоязычному читателю, но и почти неизвестны даже носителям языка – почитателям таланта Бирса. Опубликованные впервые в 1888 году на страницах газеты «San Francisco Examiner»  (полным циклом из шести новелл), позднее они долгое время не переиздавались. Не вошли они в первое издание сборника «Возможно ли это?» (1893) – скорее всего, по вине издателя, хотя, по логике, их место, конечно, в данном фантастическом сборнике. Но Бирс «восстановил справедливость» во второй (ее и следует считать канонической) редакции сборника – 1903 года. Но – вот парадокс! – хотя это издание и является аутентичным, не оно, а предыдущее (1893 г.) даже добросовестными издателями обычно воспринимается в качестве отправной точки при формировании разнообразных антологий произведений Бирса. Многие, вероятно, даже не подозревают о существовании этой – авторской  – редакции сборника. Мы восполняем этот досадный (и несправедливый) пробел.
Еще один аспект, на который следует обратить внимание, – сновидения. Бирс не раз – в своих очерках, эссе, статьях и новеллах – обращался к этой теме, рассуждал о природе сна, переживаемых во сне эмоциях, всплывающих образах и т. п. Очевидно, что писатель придавал явлению особое значение, видел во сне некую связующую нить между миром реальным и вечным. Составитель не стал включать в настоящее собрание рассказы «Житель Каркозы» и «Хаита-пастух» (хотя они и «эксплуатируют» указанную тему). Они хорошо известны читателю, но едва ли принадлежат к лучшим творениям писателя (что, впрочем, не помешало Г. Лавкрафту восхищаться ими). Вместо них в сборник включено эссе «Видения ночи», прежде не переводившееся на русский язык. Оно непосредственно посвящено названной теме. Знатоки творчества писателя обратят внимание, где следует искать источник не только «Жителя Каркозы», но и некоторых других сюжетов.

* * *

Художественный мир Амброза Бирса – явление уникальное и очень разнообразное. Он, конечно, не исчерпывается «страшным» жанром. Бирс – блестящий сатирик, литературный критик и эссеист, весьма оригинальный философ и, наконец, автор потрясающей военной прозы – новелл и очерков. С рассказами о войне российский читатель знаком давно, а вот с остальными текстами… Будем надеяться, что и это знакомство в конце концов состоится.
Андрей Танасейчук 

Возможно ли это?

Проклятая тварь

I

За грубо сработанным столом при свете сальной свечи сидел человек и что-то читал в изрядно потрепанной амбарной книге. Записи производились от руки, и почерк автора был, видимо, не очень разборчив, поскольку читавший то и дело подносил книгу поближе к огню, дабы рассмотреть написанное. В такие моменты тень накрывала большую часть помещения, погружая во тьму лица и фигуры тех, кто находился рядом. Их было восемь. Семеро молча и неподвижно сидели у бревенчатых стен хижины. Помещение было невелико, и любой без труда мог дотянуться рукой до восьмого, лежащего на столе и накрытого простыней. Он был мертв.
Человек читал про себя, все молчали. Казалось, они чего-то ждали, только мертвец был безучастен к происходящему. Из темноты, снаружи, через прямоугольное отверстие, служившее окном, в помещение врывались звуки ночи: протяжный вой далекого койота и крики ночных птиц, пение цикад, гул жуков и иных насекомых – весь этот привычный ночной шум, такой отличный от звуков дня, – такой естественный, но такой незаметный и неслышный при обычных обстоятельствах. И вдруг он стих – словно внезапно что-то заставило замолчать ночных обитателей. Иных возникшая пауза могла насторожить, но не тех, кто собрался в хижине, – по их грубым лицам даже при скудном свете единственной свечи было видно, что они не склонны к пустому любопытству. Очевидно, это были местные обитатели – фермеры и лесорубы.
Читающий был человеком иного склада, и, хотя костюм изобличал в нем местного жителя, он явно принадлежал к образованной части общества. Едва ли его платье было пошито в Сан-Франциско, грубые башмаки совсем не походили на городские штиблеты, да и шляпу, сброшенную на пол (он один обнажил голову), он надевал явно не в качестве украшения. Лицо его, если не обращать внимания на суровое выражение, можно назвать располагающим, даже приятным. Впрочем, суровость его могла быть напускной – ее предполагала должность, которую он исполнял. Он был коронером. По своей должности человек этот и был погружен в чтение – записную книгу обнаружили среди вещей покойного, в хижине, где проводилось дознание.
Завершив чтение, коронер убрал книгу в нагрудный карман. Почти одновременно дверь распахнулась и внутрь вошел молодой человек. Вот он точно не принадлежал к числу местных обитателей и был горожанином, – его выдавали и внешний облик, и одежда. Впрочем, последняя была грязной и пыльной, ее владелец явно проделал долгий путь. Он и вправду ехал издалека и торопился, чтобы успеть на дознание.
Коронер приветствовал вошедшего кивком головы, остальные сидели неподвижно.
– Мы вас ждали, – сказал коронер. – Нужно покончить с этим делом сегодня.
– Прошу прощения – я вас задержал. – Молодой человек улыбнулся. – Уехав, я не собирался скрываться от правосудия. Я был в редакции газеты – отвез историю о том, что, как я думаю, мне предстоит изложить вам здесь и сейчас.
Коронер улыбнулся и заметил:
– Думаю, то, что напечатают в газете, будет отличаться от того, что вы расскажете здесь под присягой.
– Это уж вы сами решите, – с жаром ответил прибывший, покраснев. – Впрочем, у меня имеется дубликат материала, что отдан в газету, – я его скопировал. История эта будет опубликована не в разделе новостей, а в литературном отделе – уж слишком невероятной ее сочли. Но она – я настаиваю на ее верности и могу поклясться – часть моих показаний.
– Но вы только что сами признались, что история слишком невероятна.
– Возможно, мои слова мало для вас значат, сэр, но клянусь, они – чистейшая правда!
Судя по всему, негодование молодого человека не произвело особого впечатления на должностное лицо. Некоторое время коронер молчал, задумчиво глядя в пол. Люди, сидевшие у стены хижины, вполголоса переговаривались, почти не отводя взглядов от лица трупа. Но вот коронер поднял глаза и произнес:
– Продолжим дознание.
Все сняли шляпы. Свидетеля привели к присяге.
– Ваше имя? – таков был первый вопрос.
– Уильям Харкер.
– Возраст?
– Двадцать семь лет.
– Вы были знакомы с покойным Хью Морганом?
– Да, я его знал.
– Вы находились рядом в момент его смерти?
– Да.
– Как это получилось? Я имею в виду, почему вы оказались рядом?
– Я приехал к нему на охоту. А еще мы собирались сходить на рыбалку. К тому же мне хотелось получше к нему присмотреться: изучить этого человека, понять его странный, уединенный образ жизни. Он мне интересен как типаж, литературный прототип… Знаете, я иногда сочиняю разные истории…
– А я иногда почитываю…
– Благодарю вас…
– Истории вообще… Не ваши.
Присяжные засмеялись. В мрачной обстановке шутки воспринимаются по-особенному. Смех на передовой вспыхивает легко и по любому поводу; острота, брошенная в камере смертников, способна сразить наповал.
– Изложите обстоятельства смерти этого человека, – приказал коронер. – Можете использовать любые заметки и записи – это не возбраняется.
Свидетель понял намек. Он вытащил рукопись из нагрудного кармана, поднес поближе к свече, полистал и, найдя нужный отрывок, начал читать.

II

«…Солнце еще не взошло, когда мы вышли из дома. Мы собирались поохотиться на перепелов, поэтому в руках у нас были дробовики. Мы взяли с собой и собаку. Морган сказал:
– Лучшее место – вон там, сразу за холмами.
И мы по тропе двинулись через заросли саспарели. За холмами обнаружился довольно ровный участок, густо поросший диким овсом. Когда мы вышли из зарослей саспарели, Морган опередил меня на несколько шагов. Вдруг неподалеку, впереди и справа, мы услышали шум, будто какой-то крупный зверь продирался сквозь заросли, – ветви кустов сильно колебались и трещали.
– Похоже, спугнули оленя, – сказал я. И добавил: – Жаль, винтовку не прихватили.
Морган застыл на месте и внимательно всматривался в волнующийся кустарник. Он не ответил, но взвел оба курка и взял дробовик наизготовку. Я обратил внимание: он был сильно взволнован. Помню, тогда это меня удивило: Морган славился своим хладнокровием, уравновешенность не покидала его даже в минуты большой опасности.
– Оставьте, – махнул я рукой. – Неужели вы собираетесь стрелять в оленя дробью для перепелок?
Он опять не ответил, но повернул ко мне лицо, и меня поразило его выражение. Он напрягся и побледнел. Тогда я понял, что мы, похоже, попали в серьезную переделку: видимо, нарвались на медведя-гризли. Я тоже поднял оружие и подошел к Моргану. Шум в кустах прекратился, ветви не колыхались, но мой товарищ был напряжен по-прежнему.
– Что это? – спросил я. – Что за чертовщина?
– Проклятая тварь! – ответил Морган, не оборачиваясь, голосом осипшим и неестественным. Он заметно дрожал.
Я было открыл рот, но вдруг увидел: рядом с тем местом, откуда доносился шум, дикий овес пришел в движение.
Боюсь, не смогу внятно описать увиденное: будто порыв ветра раздвигал заросли, но не только пригибал стебли к земле, но как будто их притаптывал, потому что они больше не выпрямлялись. Что поразительно, эта импровизированная тропа, медленно удлиняясь, постепенно приближалась к нам. Никогда в жизни я не встречал ничего подобного и, разумеется, был глубоко потрясен, хотя особого страха, помню, не испытывал. И еще: в тот момент я вдруг вспомнил, как однажды, случайно выглянув в окно, я принял отдельно стоящее рядом небольшое дерево за одно из рощицы деревьев на расстоянии. Оно ничем не отличалось, было точно таким же, но выделялось более четкими очертаньями. Простой обман зрения, нарушение перспективы, но тогда он поразил и напугал меня. Мы так полагаемся на законы природы – прежде всего физические, – что в любом их нарушении видим угрозу нашей безопасности. Более того – предвестие катастрофы.
Явно беспричинное движение растений и медленное, но неуклонное приближение источника шума меня встревожило. Мой же спутник был явно испуган. Но еще больше поразило меня, когда он вскинул ружье и разрядил оба ствола прямо в движущийся овес! Не успел пороховой дым рассеяться – я услышал разъяренный рык дикого зверя… В тот же момент Морган, отбросив в сторону бесполезное уже оружие, со всех ног пустился наутек, а меня сбило с ног что-то невидимое в дыму, тяжелое, мощное, но теплое и живое существо, явно обладающее огромной силой…
Еще прежде чем я успел подняться на ноги и подобрать ружье, до меня донесся крик Моргана – это был вопль смертельной агонии; он мешался с хриплым и свирепым рыком, диким и ожесточенным, как при собачьей сваре. В ужасе я вскочил и посмотрел туда, куда убежал Морган, – да сберегут меня Небеса от того, что я увидел!
Мой друг был метрах в тридцати от меня. Он стоял, припав на одно колено, с запрокинутой под неимоверным углом головой, без шляпы, со спутанными волосами; его тело судорожно дергалось из стороны в сторону; правая рука была поднята, но кисти я не видел – словно ее не было вовсе. Вторую руку я тоже не видел. Теперь, по прошествии времени, я уверен, что не видел его целиком, только части тела – то одну, то другую. Не знаю, как описать: это было словно на рисунке, сделанном некими волшебными чернилами, – одна часть тела вдруг исчезала, а потом внезапным образом появлялась вновь… И так постоянно. Единственное, что могу отметить, – это было как-то связано с положением тела Моргана…
Продолжалось это несколько секунд – едва ли дольше, – но за эти мгновения мой друг умудрился принять все мыслимые позы отчаянного борца, которого побеждает тот, кто обладает и большей силой, и большим весом. Но я не видел никого, кроме Моргана! Да и то – не всегда отчетливо! И все это сопровождалось его криками и проклятиями, которые покрывал дикий рев, – такой злобный и яростный! – я в жизни не слышал ничего подобного ни от человека, ни от животного!
На мгновение я замер в нерешительности, но потом, отбросив бесполезное ружье, поспешил на помощь другу. Помню, у меня в голове промелькнуло, что у него припадок или что-то вроде судорог. Но когда я подбежал, он уже упал и затих. Наступила полная тишина, и в тот же момент меня пронзил ужас: я увидел, что трава опять стала пригибаться к земле, обозначая движение от места, где лежало распростертое тело, к недальнему лесу. Я застыл. Но едва импровизированная дорожка скрылась в подлеске, я взглянул на своего друга. Он был мертв».

III

Коронер поднялся с места и встал рядом с покойником. Затем стянул простыню, и все увидели обнаженное тело. В свете свечи оно казалось желтым, как глина. Но на нем были отчетливо видны крупные иссиня-черные пятна – это были кровоподтеки от сильных ушибов. Грудь и бока жертвы словно отделали дубиной. Были видны ужасные рваные раны: кожа исполосована и изорвана и кое-где висела пластами. Судебный следователь обогнул стол и развязал шелковый платок, который был пропущен под подбородком и завязан на макушке мертвеца. Открылось горло покойника, точнее, то, что от него осталось. Присяжные, движимые естественным любопытством, приподнялись, чтобы получше рассмотреть тело, но тут же пожалели об этом и отвернулись. Свидетель Харкер ринулся к окну, перевесился наружу; его вырвало. Коронер набросил платок на шею мертвецу и отступил в угол комнаты. Там, молча, он принялся предмет за предметом перебирать вещи покойного и демонстрировать присяжным. Одежда была изорвана в клочья и густо пропитана уже засохшей кровью. Присяжные, правда, не проявляли особого интереса и смотрели без внимания. Все это они уже видели прежде. Новым было только свидетельство Харкера.
– Джентльмены, – произнес коронер, – полагаю, никаких иных улик у нас нет.
– Я объяснил, что от вас требуется. – закончил он. – Если вопросов нет, предлагаю покинуть помещение и принять ваше решение.
– У меня только один вопрос, – сказал староста присяжных, высокий бородатый мужчина лет шестидесяти, в затрапезной одежде. – Скажите, мистер, из какого сумасшедшего дома сбежал ваш свидетель?
– Мистер Харкер, – спокойно и серьезно произнес следователь, – ответьте присяжному: из какой лечебницы вы сбежали на этот раз?
Харкер снова покраснел, но ничего не ответил. Семеро присяжных встали и, не торопясь, вышли из хижины.
– Если на этом вы закончили меня оскорблять, сэр, – оставшись наедине с покойником и следователем, с обидой проговорил Харкер, – то, полагаю, я могу уйти?
– Да.
Харкер двинулся было к двери, но, положив руку на задвижку, остановился: профессиональное любопытство оказалось сильнее чувства обиды.
Он обернулся и спросил:
– Книга у вас в руках… Я узнаю ее: это дневник Моргана. Вы ее читали, когда я рассказывал. И читали с интересом. Можно мне взглянуть?.. Публике будет… – Дневник к делу приобщен не будет, – оборвал его следователь, пряча дневник в карман пальто. – Записи в нем сделаны задолго до смерти потерпевшего.

* * *

Когда Харкер покинул хижину, в нее вошли присяжные и встали вдоль стола с покойником; очертания тела угадывались под простыней, которой его вновь укрыли. Староста присяжных уселся на табурет подле свечи, достал из нагрудного кармана карандаш и на листе бумаги старательно, хотя и довольно коряво, написал:
«Мы, присяжные, полагаем, что покойный принял смерть от лап горного льва, но некоторые из нас полагают, что причиной мог стать припадок, которыми покойник, видимо, страдал ».
Документ, как могли – некоторым это далось с трудом, – подписали его товарищи.

IV

В дневнике покойного Хью Моргана есть несколько записей, которые, возможно, представляют определенный теоретический интерес. Следователь не приобщил дневник к делу. Видимо, он не хотел сбивать присяжных с толку и боялся их запутать. Дату первой записи установить невозможно, поскольку верхняя часть страницы оторвана. На нижней написано следующее:
«…пес бегал полукругом, постоянно держа нос к центру, при этом он останавливался и яростно туда лаял. Вдруг он поджал хвост и метнулся в кусты. Поначалу я подумал, что пес свихнулся, но, когда вернулись домой, никаких изменений в повадках я не заметил, кроме того, что собака явно напугана. Интересно, способна ли собака видеть  носом? Могут ли запахи влиять на зрительное восприятие? Имеется ли в ее мозге некий центр, где запах трансформируется в образ?
2 сентября 
Наблюдая за звездами, что отчетливо видны над холмом к востоку от моего дома, я увидел странную вещь: они исчезали друг за другом, слева направо.
Причем каждая исчезала всего на мгновение (иногда и сразу несколько), а потом вспыхивали вновь. Такое впечатление, что кто-то проходит между ними и мной. Кто это – не знаю, потому что звезд было не так много, чтобы определить очертания существа. Черт возьми! Мне это не нравится!»
Записи за несколько последующих недель отсутствуют. В дневнике не хватает трех страниц. Они вырваны.
«27 сентября 
Это  опять было здесь – доказательства я нахожу ежедневно. Снова всю ночь с ружьем в руках просидел в укрытии, оба ствола зарядил картечью. Утром, как и прежде, обнаружил новые следы. Странно все это: могу поклясться, что не спал… Я вообще в последнее время почти перестал спать. Это ужасно! Невыносимо! Если то, что происходит, происходит в реальности, я скоро сойду с ума. А если это мне только мнится, значит, я уже помешался…
3 октября 
Я не уйду. Это  не сумеет меня выжить отсюда. Здесь мой дом, это моя земля! Господь ненавидит трусов…
5 октября 
Все, больше не могу терпеть. Пригласил Харкера погостить у меня несколько дней – у него голова соображает. По его поведению пойму, сошел я с ума или нет.
7 октября 
Я нашел разгадку! Решение пришло прошлой ночью – внезапно, как озарение. Как все просто! Чудовищно просто!
Есть звуки, которых мы не слышим. Не весь диапазон звуковых волн способно уловить человеческое ухо – оно несовершенно. Мы не воспринимаем слишком высокие или слишком низкие колебания. Однажды я наблюдал за стаей черных дроздов, они устроились в густых кронах деревьев по соседству и пели. Внезапно – в одно мгновение! – все они снялись с места и улетели. Как? Они не видели друг друга, им мешали листва и ветви деревьев. Все  видеть вожака стаи не могли. Значит, был дан какой-то сигнал – приказ или предупреждение об опасности, – высокий и пронзительный, способный перекрыть весь этот гомон, но мне, человеку, не слышный. Я увидел только последствие – как в полной тишине вся стая одновременно срывается с места! И не только черные дрозды, но и другие птицы, например перепела, даже те, что сидели, затаившись, по другую сторону холма!
Моряки знают: киты, которые греются и резвятся на поверхности океана за несколько миль друг от друга, нередко даже в разных бухтах, вдруг одновременно уходят под воду и исчезают с глаз в один миг. Они тоже подают сигнал – слишком низкий, чтобы его услышал матрос, стоящий на палубе или сидящий на верхушке мачты, но сотрясающий корабль, подобно тому, как басовые ноты органа сотрясают стены собора.
Вот и с цветом та же история, что и со звуком. Физики обнаружили присутствие так называемых актинических лучей на краях солнечного спектра. Они входят в состав цветов спектра, но мы не способны их различить. Человеческий глаз – несовершенный инструмент, он способен улавливать только часть хроматической гаммы. Это не бред сумасшедшего. Существуют цвета, которых мы не видим.
Да поможет мне Господь! Проклятая тварь как раз такого цвета!»

Однажды летней ночью

Генри Армстронг лежал навзничь в неудобной и непривычной позе: руки сложены на животе и в запястьях чем-то связаны. Путы ему удалось разорвать без труда, но кисти рук вновь легли друг на друга – он не мог развести локти, они упирались во что-то твердое. Он постарался изменить положение тела, но безуспешно.
Армстронг всегда был скептиком и привык доверять только собственным чувствам. Сейчас они говорили ему, что он заживо погребен в могиле. Его окутывала тьма, чернильная, непроницаемая для взгляда. Бездонная тишина. Все его существо пронизывало ощущение бесконечного одиночества. Но он не умер, он был жив. Однако факты были так очевидны и бесспорны, что он и не пытался осмыслить свое положение.
Нет, он не умер; он был только болен, очень болен. Все его тело, казалось, онемело. Состояние глубокой апатии мешало сосредоточиться на собственной необычной судьбе, и он не очень осознавал, что в действительности с ним происходило. Армстронг не был философом. Он был самым обычным человеком. Только простая душа обладает этим благостным даром – временами впадать в спасительное состояние полного безразличия: нервные центры, подающие сигнал опасности, бездействовали. Не зная и не пытаясь представить, что ему готовит ближайшее будущее, он заснул. Мир и покой воцарились в душе этого человека.

* * *

Совсем иное происходило на поверхности. Еще длилась летняя ночь. Беспорядочные вспышки молний на западе предвещали скорое приближение бури. Что-то жуткое было в их безмолвном мерцании: пульсирующие отблески на краткие мгновения со зловещей отчетливостью высвечивали кладбищенские статуи и надгробья и, казалось, заставляли пускаться их в какой-то страшный танец. Едва ли в такую ночь нормальному человеку могло прийти в голову прогуляться по кладбищу. Поэтому трое мужчин, оказавшихся здесь, чувствовали себя в полной безопасности. В руках у них были лопаты. Они раскапывали могилу Генри Армстронга.
Двое из них были студентами местного медицинского колледжа. Третьим – старый, огромного роста негр по имени Джесс. Много лет Джесс работал при кладбище, и наибольшим удовольствием для него было, как порой говаривал он сам, знать, что «каждый покойничек лежит в своей могилке». Впрочем, по тому, чем они сейчас занимались, можно было догадаться, что далеко не каждый могильный камень имел своего хозяина. За кладбищенской стеной, недалеко от проезжей дороги, их ждал легкий фургон.
Тяжкой работу гробокопателя не назовешь: лопата легко входила в рыхлую, еще не успевшую осесть землю, и дело спорилось. Труднее было поднять гроб, но и это удалось, когда за дело взялся Джесс. Он осторожно снял крышку и положил ее в сторону. В гробу лежал человек в черном костюме и белой рубашке.
В это мгновение порыв ветра сорвал пламя, фонарь погас и сокрушительной силы удар грома потряс землю. Генри Армстронг приподнялся и неторопливо сел. С воплями ужаса мужчины бросились в разные стороны.
И, по крайней мере, двоих уже ничто на свете не заставило бы вернуться назад. Но старый Джесс был слеплен из другого теста…

* * *

На следующий день, рано утром, двое студентов, бледных, с осунувшимися от пережитого лицами (ужас явно еще холодил их кровь), встретились у здания медицинского колледжа.
– Вы видели?.. – вскричал один.
– О Боже! Что же нам делать?..
Молча они завернули за угол и у входа в прозекторскую увидели лошадь, запряженную в легкий фургон. Не задумываясь, чисто механически, молодые люди прошли в комнату.
На скамье в одиночестве сидел негр Джесс. Он поднялся и осклабился:
– Я хочу получить свои деньги, джентльмены. Как договаривались…
Все его лицо выражало крайнюю степень удовлетворения от проделанной работы, особенно сияли глаза и зубы.
На длинном столе лежало обнаженное тело Генри Армстронга. От удара лопатой голова была перепачкана глиной, в волосах запеклась кровь.

Хозяин Моксона

1

– Вы что, серьезно? На самом деле верите, что машина способна думать?
Ответ я получил не сразу. Моксон, казалось, был полностью увлечен углями в камине. Ловко орудуя кочергой, он пытался вернуть их к жизни, и наконец они отозвались, вспыхнув весело и ярко. Несколько недель кряду я наблюдал за его привычкой тянуть с ответом. Даже если вопросы были совсем пустяковые. Вид у него, однако, был не рассеянный, скорее, наоборот, сосредоточенный, словно он размышлял над тем, что сказать.
Наконец он произнес:
– А что такое «машина»? У слова этого множество дефиниций. Вот вам определение из популярного толкового словаря: «Любое орудие или устройство для умножения сил или для достижения необходимого результата». Но в таком случае разве человек – не машина? И вам стоит лишь допустить, что механизм думает. Или, во всяком случае, думает, что он думает.
– Если вам не угодно отвечать на мой вопрос, – боюсь, мне не удалось скрыть раздражения, – почему не сказать об этом прямо? Вы просто уходите от ответа. Вы прекрасно понимаете, что под «машиной» я подразумеваю не человека, а то, что человеком создано и управляется.
– Когда сие нечто само не управляет человеком, – произнес он, а затем резко встал и подошел к окну, за которым все тонуло во тьме ненастной ночи. Минуту спустя он обернулся ко мне и сказал с улыбкой: – Прошу прощения, но я не увиливаю от ответа. Просто счел уместным привести определение, данное в словаре, и таким образом превратить его автора в участника нашего диспута. Я без труда отвечу на ваш вопрос. Ответ на него для меня очевиден: да, я полагаю, что машина думает о той работе, которую выполняет.
Что ж, на мой вопрос он ответил прямо. Но не могу сказать, что ответ мне понравился. Скорее укрепил печальное подозрение, что Моксон слишком уж увлекся своими трудами в машинной мастерской и на пользу это ему не пошло. К тому же мне было известно, что он страдает бессонницей и недуг этот изрядно подзапущен. Неужели это сказалось на его рассудке? Его ответ скорее говорил в пользу прискорбного предположения. Но в ту пору я был молод, а легкомыслие – в числе благ юности. Теперь я бы отнесся к его словам иначе. А тогда, подстрекаемый бесом противоречия, спросил:
– А чем она, с вашего позволения, думает? Мозгов-то у нее нет!
Ответ, последовавший с меньшей, нежели обычно, задержкой, он облек в привычную для него форму контрвопроса:
– А чем думает растение? Ведь у него мозгов тоже нет.
– Вот как! Значит, растения, по вашему мнению, тоже числятся в разряде мыслителей? Хотелось бы ознакомиться с результатами их умозаключений – ссылки можете опустить.
– Выводы вы можете делать на основе их поведения, – отвечал он, нимало, казалось, не задетый моей дурацкой иронией. – Едва ли стоит приводить в пример мимозу стыдливую, насекомоядные растения и цветы, тычинки которых наклоняются и одаривают пыльцой забравшуюся в чашечку пчелу, чтобы та смогла оплодотворить далеких соплеменниц. Но подумайте вот над чем. У себя в саду я посадил виноградную лозу. Едва она принялась, я воткнул палку рядом. Лоза немедленно устремилась к ней, и через несколько дней она уже касалась опоры. Тогда я перенес ее на несколько футов в сторону. Лоза немедленно сделала поворот и опять потянулась к опоре. Маневр сей повторялся несколько раз, пока побег, словно потеряв интерес к моей палке и игнорируя мои дальнейшие попытки сбить его с толку, устремился к деревцу, росшему неподалеку. А что вы скажете о корнях эвкалипта? В поисках влаги они способны вытягиваться на немыслимую длину! Один известный ботаник рассказывал, как корень дерева проник в заброшенную дренажную трубу. Он двигался по ней, пока не уперся в каменную стену, которая преградила ему путь. Корень покинул трубу и полез вверх по стене; обнаружив в стене дыру, пролез в нее, спустился вниз, отыскал продолжение трубы и устремился по ней дальше.
– И что из этого?
– Вам непонятно, что это значит? Этот эпизод иллюстрирует, что растения наделены сознанием. Он доказывает: они думают!
– Даже если так, что тогда? Мы вели речь не о растениях, а о машинах. Они, конечно, могут состоять из дерева – частично. Но дерево уже мертво – в нем нет прежней жизненной силы. Или, по-вашему, и неорганическая структура способна мыслить?
– А как иначе вы объясните, например, такое явление, как кристаллизация?
– Никак не объясню.
– И не сможете, если не признаете то, что вам так хочется отрицать, конкретно – сознательного сотрудничества между составными элементами кристаллов. Когда солдаты строятся в линии или формируют каре, вы называете это разумным действием. А когда дикие гуси летят клином, вы говорите об инстинкте. Когда же однородные атомы минерала, свободно перемещающиеся в растворе, сами выстраиваются в математически совершенные фигуры или замерзающая вода – в прекрасные симметричные снежинки, вам сказать нечего. Вы даже не выдумали никакого научного термина, чтобы прикрыть свое воинствующее невежество.
Моксон говорил с необычными для него горячностью и воодушевлением. Когда он замолчал, из соседней комнаты, которую хозяин именовал механической мастерской и куда путь был заказан, кроме него, любому, донесся странный звук – словно кто-то стучал по столу ладонью. Мы услышали это одновременно. Моксон, явно взволнованный, тотчас встал и пошел в мастерскую. Мне показалось это странным: там не должно никого быть. И меня – не скрою! – пронзило острое любопытство: затаив дыхание, я стал вслушиваться, чуть ли не припав к замочной скважине. Впрочем, до этого я не докатился! Я слышал какие-то беспорядочные звуки – то ли борьбы, то ли драки; пол ходил ходуном. Слышал тяжелое дыхание, потом хриплый шепот и отчетливое: «Черт тебя побери!» Затем все смолкло. Через мгновение появился Моксон с виноватой улыбкой на лице и сказал:
– Простите, пришлось вас внезапно оставить. Там у меня машина взбунтовалась…
Глядя на его левую щеку, – ее пересекали четыре кровавые ссадины, – я сказал:
– Машина, говорите? А коготки ей подрезать не хотите?
Едкая ирония пропала даром: он не обратил на мои слова внимания, уселся на стул, где сидел прежде, и продолжал разговор, словно ничего не случилось:
– Понятно, что вы не согласны с теми, и нет необходимости называть их поименно человеку с вашей эрудицией, – кто учит, что любая материя наделена разумом, что каждый атом – живое, чувствующее, мыслящее создание. Но я с ними солидарен. Не существует мертвой, инертной материи: она вся – живая. Она наполнена силой – активной и потенциальной. Она чувствительна к тем же силам в среде, ее окружающей, и восприимчива к воздействию сил еще более тонких и сложных, заключенных в организмах высшего уровня, с которыми материя может прийти в соприкосновение. К примеру, взаимодействуя с человеком, который подчиняет ее и делает орудием своей воли. Она вбирает в себя его интеллект и силу – вбирает пропорционально сложности механизма и той работе, что выполняет. – Он продолжал: – Вы, верно, помните, как Герберт Спенсер определяет понятие «жизнь»? Оно мне попалось лет тридцать назад. Возможно, позднее он его корректировал, но мне оно представляется идеальным – ни прибавить, ни убавить. «Жизнь, – говорит он, – есть сочетание разнородных изменений – как одновременных, так и последовательных, – которые совершаются в соответствии с внешними условиями».
– Сие определяет явление, – сказал я, – но на причину не указывает.
– Но в этом и заключается суть любого определения, – отвечал Моксон. – Как отмечал Милль, нам ничего не известно о причине. Кроме того, что предшествует явлению, мы не знаем о следствии, за исключением того, что оно является результатом чего-то. О некоторых явлениях можно сказать, что вот это никогда не встречается без этого, хотя они и разнородны. Тогда первые по времени мы именуем причиной, вторые – следствием. Тот, кто много раз наблюдал, как собака преследует кролика, но никогда не видел их порознь, легко придет к выводу, что кролик есть причина собаки. Но, боюсь, – добавил он, усмехаясь, – что, погнавшись за кроликом, я потерял след зверя, который мне был нужен, – слишком увлекся охотой ради нее самой. Хочу обратить ваше внимание, что определение Герберта Спенсера касается и машин – в нем нет ничего, что неприменимо к механизму. Философ, помните, утверждает: человек живет, пока действует. Тоже можно сказать и о машине: ее тоже можно считать живой, когда она находится в действии. Говорю вам это как изобретатель и конструктор машин.
Моксон замолчал. Он сидел неподвижно, рассеянно глядя на огонь в камине. Было уже поздно, и я подумал, что мне пора идти домой. Но что-то мешало мне сделать это: видимо, я не решался оставить Моксона одного в его уединенном доме. Тем более в компании существа, о природе которого я мог только строить предположения, но которое настроено явно недружественно, возможно, даже враждебно. Поэтому наклонился и, тронув за плечо своего товарища, заглянул ему в глаза и спросил, указывая на дверь мастерской:
– Моксон, скажите, кто у вас там?
К моему удивлению, он беззаботно рассмеялся и ответил без замешательства:
– Никого. Эпизод, свидетелем которого вы стали, порожден моей беспечностью: я оставил машину включенной, когда делать ей было нечего, а сам взялся вас просвещать… Кстати, известно ли вам, что Разум есть порождение Ритма?..
– Ах, да оставьте вы их в покое! – ответил я, поднимаясь и надевая пальто. – Желаю вам доброй ночи и тешу себя надеждой, что в следующий раз, когда вы вознамеритесь выключить машину, то позаботьтесь, чтобы она была в перчатках!
Наверно, стоило понаблюдать за эффектом моего выстрела, но я не стал этого делать, а просто повернулся и вышел из дома.

2

Шел дождь, густела тьма. Только вдалеке, над гребнем холма, было видно зарево – это светились городские огни. Туда я торил свой путь по грязной немощеной улице. Позади меня не было ничего, кроме одинокого освещенного окна в доме Моксона. Свет его показался мне вдруг загадочным и даже зловещим. Я знал, что это за окно – светилась его «механическая мастерская». Я не сомневался, что он вновь вернулся туда, к своим занятиям, которые прервал, желая просветить меня в области сознания механизмов и прав отцовства Ритма. Его представления казались мне странными, даже смешными, но в то же время я не мог отделаться от ощущения, что они неким трагическим образом связаны не только с его характером и стилем жизни, но – возможно – и с его судьбой. Во всяком случае, теперь я уже не считал его слова причудой рассеянного ученого ума. Как ни относись к его взглядам, надо отдать должное: он излагает их четко и логично. Его последние слова так и вертелись у меня голове, повторяясь вновь и вновь: «Разум есть порождение Ритма». Формула эта была, конечно, слишком лаконичной и прямолинейной, но теперь она представлялась мне бесконечно заманчивой. Я повторял ее про себя, и с каждым разом она казалось все более совершенной и глубокой. Пожалуй, тут можно выстроить целую философию, подумал я. Если Сознание – детище Ритма, то все сущее – разумно, поскольку все движется, а движение всегда ритмично. Я задавался вопросом: а сам Моксон – осознавал ли он значение и широту своей мысли? Масштаб собственного обобщения? Или он шел (и пришел!) к нему нелегкой тропой опыта?
Идея эта была для меня внове, а разъяснения Моксона не смогли обратить меня в его веру немедленно. Но теперь будто яркий свет разлился вокруг меня – подобный тому, что некогда озарил Саула из древнего Тарсуса. И теперь, во мраке и одиночестве ненастной ночи, я испытал то, что Льюис назвал «беспредельной свободой и волнением философской мысли». Меня наполняло дотоле неведомое осознание мудрости, я упивался торжеством разума. Мои ноги почти не касались земли: меня словно подняли и несли прямо по воздуху невидимые крылья.

3

Повинуясь импульсу вновь обратиться за разъяснениями к тому, кто пролил на мой разум свет, я почти бессознательно повернул назад и очнулся только тогда, когда вновь оказался у двери Моксона.
Я промок под дождем, но ничего не чувствовал. Я был взволнован и потому даже не попытался нащупать в темноте звонок, а просто нажал на ручку. Она повернулась, и я вошел внутрь, а войдя, поднялся по лестнице в комнату, которую недавно покинул.
Внутри было темно и тихо. Моксон, судя по всему, был в соседней комнате – своей «механической мастерской». Ощупью, держась рукой за стену, я добрался до двери мастерской и постучал.
Но мне не ответили. Я постучал еще раз, уже громче и настойчивее, но ответа не услышал. Я приписал это шуму снаружи – ветер ревел и бесновался, швыряя тугие струи дождя в тонкие дощатые стены дома. В доме не было потолочного перекрытия, а потому дождь стучал по крыше оглушительно громко, наполняя все помещение шумом и грохотом.
В мастерской я очутился впервые – доступ туда не только мне, но и всем другим был запрещен. Только один человек, искусный механик по имени Хейли, имел право входить туда. Но был молчалив, да и я с ним знакомства не водил. Но я пребывал в крайнем возбуждении, а потому, забыв о правилах приличия, открыл дверь. То, что я там увидел, мигом вышибло из головы все мои возвышенно-философские идеи.
Моксон сидел лицом ко мне за небольшим столиком. Единственная свеча тускло освещала комнату. Спиной ко мне, напротив Моксона, сидел некто, мне незнакомый. Между ними была шахматная доска. Они играли. Я мало разбираюсь в шахматах, но, поскольку на доске фигур оставалось немного, было понятно, что игра близка к завершению.
Моксон был сосредоточен, но занимала его, похоже, не партия, а тот, кто сидел напротив. Он был столь поглощен, что меня даже не заметил, хотя я стоял прямо напротив. Он был взволнован, лицо мертвенно-бледно, но глаза сверкали. Второго игрока я мог видеть только со спины, но и этого вполне хватило – заглянуть ему в лицо мне не хотелось. Едва ли в нем было больше пяти футов роста, а сложением своим он напоминал гориллу: плечи чудовищной ширины, короткая и толстая шея, приплюснутую голову венчала малиновая феска, из-под которой беспорядочно торчали густые черные космы. Он был одет в блузу одного с головным убором цвета, которую на пояснице стягивал широкий пояс. Ног я не видел – видимо, их скрывал ящик, на котором сидел шахматист.
Не мог разглядеть и его левую руку – вероятно, она неподвижно лежала на коленях, а вот правая была несоразмерной длины, ею он передвигал фигуры.
Я подался назад и теперь стоял сбоку от дверного проема, держась в тени. Если бы Моксон поднял взгляд и посмотрел в мою сторону, едва ли он меня сейчас увидел, разве что приотворенную дверь, и только. Что-то удерживало меня там, где я сейчас находился: я не решался войти, но и не хотел уходить. Сам не знаю почему, но мне казалось, что я накануне какой-то ужасной трагедии и, если останусь, смогу спасти своего друга. Меня, конечно, никто не звал, и я поступал против правил приличия, но совесть меня не мучила, и я не предпринимал никаких действий.
Игра шла быстро. Совершая ходы, Моксон почти не смотрел на доску. На мой неискушенный взгляд, он двигал фигуры, как попало, – быстро, нервно и не осмысленно. Реакция его партнера тоже была быстрой, но движения очень плавны, механически-однообразны и, я бы даже сказал, нарочито театральны. Во всяком случае, терпение мое подвергалось серьезному испытанию. В том, что я наблюдал, было что-то нереальное. Меня пробирала дрожь. Впрочем, правда и то, что я промок до нитки и изрядно озяб. Раза два или три, когда соперник Моксона слегка наклонял голову, я видел, как тот двигал фигуру – своего короля.
И мне вдруг подумалось: его оппонент – немой. А потом, внезапно – как озарение! – да ведь он – машина! Шахматный автомат!
Я вспомнил, что Моксон как-то говорил мне, что он вроде бы изобретает такой механизм, но о том, что он его не только изобрел, но и сделал, я не подозревал. А не был ли тогда и весь разговор о сознании и разуме машин прелюдией к демонстрации как раз вот этого устройства – только уловкой, чтобы обескуражить меня, невежду в изобретениях подобного рода?
Однако! Прекрасное, можно сказать, завершение моих интеллектуальных потуг по поводу «бесконечной многогранности восхитительной философской мысли»! Меня эта мысль разозлила, и я было уже собирался повернуться и уйти, когда увидел нечто, что подстегнуло мое любопытство: я заметил, как противник Моксона вдруг досадливо передернул огромными плечами; жест этот показался мне таким человеческим! И это по-настоящему испугало меня! Но этим дело не ограничилось: мгновением позже он резко и сильно ударил по столу кулаком. Мне показалось, что Моксон был поражен еще сильнее меня и к тому же испуган: он отшатнулся от стола назад!
Но некоторое время спустя, когда пришел его черед сделать ход, он подался вперед, высоко поднял руку и, как ястреб – воробья, резким движением вниз схватил одну из фигур с доски, воскликнув: «Шах и мат!» И, тут же вскочив со стула, быстро отступил за его спинку. Автомат сидел неподвижно.
Ветер снаружи стих, но – раз от раза все громче – раздавались раскаты грома. В паузах между ними я слышал и другие звуки: гудение и жужжание; они нарастали и с каждой минутой становились все отчетливее. Эти звуки шли от машины. Я понял: это вращаются шестеренки внутри механизма. Гул рос, он казался неупорядоченным и наводил на мысль, что устройство вышло из строя. Если вы видели, как ведет себя лебедка, когда вылетает стопор, вы понимаете, что я имею в виду!
Но еще прежде, чем я догадался о природе нарастающего гула и стука, мое внимание привлекли странные движения автомата. Казалось, его бьет дрожь – почти незаметная, но непрерывная. Он содрогался всем корпусом, тряслись голова, плечи, конечности, точно у паралитика или припадочного; и амплитуда колебаний постоянно росла, пока он весь не заходил ходуном.
Внезапно он вскочил и, всем корпусом ринувшись вперед, молниеносно выбросил вперед свои конечности, словно пловец, ныряющий в воду. Моксон попытался податься назад, но было поздно: машина схватила его за горло. Единственное, что он смог сделать, – вцепиться руками в конечности противника. Затем стол перевернулся, свеча слетела на пол, погасла, и комната погрузилась во мрак. Но я слышал шум борьбы, слышал отчетливо, и страшнее всего были доносившиеся хрип и бульканье – их издавал мой товарищ в тщетной попытке вдохнуть воздух.
Я бросился наугад – на шум борьбы, на помощь другу. Внезапная вспышка молнии осветила на мгновение комнату – она навсегда выжгла в моем сердце и памяти незабываемую картину: двое борющихся на полу, Моксон внизу, его горло по-прежнему сжимают стальные руки, его голова повернута в сторону, глаза вылезают из орбит, рот широко раскрыт, язык вывалился наружу; и – о, чудовищный контраст! – выражение абсолютного спокойствия, даже раздумья, на физиономии убийцы, словно он занят решением шахматной задачи! Вот что я увидел. А потом обрушилась тьма и наступила тишина…

4

Три дня спустя я очнулся на больничной койке. Память о той трагической ночи в моем больном мозгу восстанавливалась мучительно и медленно. С удивлением в том, кто за мной ухаживал, я признал Хейли, верного помощника Моксона. Отвечая на мой недоуменный взгляд, он подошел ко мне и улыбнулся.
– Расскажите мне, – попросил я. Голос мой был слаб, и я повторил: – Расскажите мне обо всем, что вам известно.
– Конечно, – отвечал он. – В бессознательном состоянии вас вынесли из горящего дома Моксона. Никому не известно, как вы там оказались. Это вам придется объяснять уже самостоятельно. Неясна и причина пожара. Я-то думаю, что в дом ударила молния.
– А Моксон?
– Вчера похоронили. То, что от него осталось.
Видимо, этот молчаливый человек все-таки мог разговаривать. И даже умел быть мягким и деликатным, когда приходилось говорить о страшных вещах.
Несколько мучительных мгновений я колебался, но все же задал вопрос:
– А кто же меня спас?
– Ну, если вам так интересно… Это был я.
– Спасибо вам, мистер Хейли, да благословит вас Господь! А спасли вы это ужасное творение рук своих – автоматического шахматиста, который убил своего изобретателя?
Мой собеседник долго молчал, глядя в сторону. Потом обернулся ко мне и мрачно спросил:
– Так вы знаете?
– Да, – ответил я, – я видел, как он убил Моксона.
С тех пор прошло много лет. Если бы меня спросили сегодня, думаю, я не был бы так уверен в ответе.

Средний палец правой ступни

I

Всем в округе было хорошо известно, что в заброшенном доме Ментона обитает привидение. Никто из обитателей окрестных ферм, никто из жителей ближнего городка Маршалл, что в миле от упомянутой усадьбы, находясь в здравом уме, даже и не думал сомневаться в этом. Нашлось, правда, несколько чокнутых, которые сомневались, но на то они и ненормальные, чтобы сомневаться в вещах очевидных. А доказательства того, что в доме Ментона бродит привидение, имелись: во-первых, потому, что нашлись тому беспристрастные свидетели, а во-вторых, сам дом. Конечно, показания очевидцев можно оспаривать, особенно употребляя доводы, которые умы зловредные применяют обычно в спорах против умов простых и открытых, но факты, основательные и убедительные, говорят сами за себя.
Прежде всего, дом Ментона пустовал уже более десяти лет вместе со всеми своими пристройками, постепенно разрушался, приходя в упадок. И обстоятельство это никто не мог игнорировать. Дом стоял на пустынном участке дороги из Маршалла в Хэрристон среди пустоши, некогда бывшей фермерскими угодьями, где еще и теперь торчат останки догнивающего забора среди колючих кустов ежевики, укрывшей каменистую и бесплодную, давно не тронутую плугом землю. Сам же дом был в довольно приличном состоянии, хотя порядком отсырел и нуждался в особом внимании стекольщика. Последнее объяснялось главным образом тем, что младшее поколение мужской части населения округи таким оригинальным способом стремилось выразить свое неодобрение жилищам, лишенным жильцов.
Дом был двухэтажный, почти квадратный, с единственной дверью по фасаду и двумя окнами по обе стороны от нее, доверху заколоченными досками. Окна над ними не были защищены, и потому комнаты второго этажа были открыты всем дождям и солнечному свету. Все вокруг дома заросло сорной травой. Несколько некогда тенистых деревьев явно пострадали от напора стихий – они росли, склонившись в одну сторону, словно пытаясь бежать из этого места. То есть, как совершенно справедливо выразился штатный юморист местной газеты, «предположение, что в доме Ментона крепко пошаливают привидения, напрямую следует из его внешнего вида». Тот факт, что около десяти лет назад мистер Ментон счел необходимым встать однажды ночью с постели и перерезать горло своей жене и двум маленьким ребятишкам, а затем скрыться в неизвестном направлении, несомненно, содействовал распространению мнения, что это место необычайно приспособлено для сверхъестественных явлений.
Однажды летним вечером к этому дому подъехал экипаж. В нем находилось четверо мужчин. Трое, не мешкая, вышли, и тот, кто правил лошадьми, стал привязывать их к единственному столбу, оставшемуся от того, что некогда было оградой. Четвертый остался сидеть в экипаже.
– Идемте, – произнес, подходя к нему, один из его спутников. – Это и есть то самое место.
Человек, к которому он обратился, не двинулся с места, но отреагировал такими словами.
– О Господи, – сказал он, – это ловушка… И мне кажется, что вы в ней участвуете.
– Вполне возможно, – отвечал другой, тоном слегка презрительным, вызывающе глядя прямо в глаза собеседнику. – Однако не забывайте, что выбор места, с вашего же согласия, был предоставлен противной стороне. Конечно, если вы боитесь привидений, то…
– Я ничего не боюсь, – прервал его другой и, чертыхаясь, спрыгнул на землю.
Они догнали остальных у двери, которую уже открыли, хотя и пришлось несколько повозиться из-за ржавого замка и петель. Все вошли. Внутри было темно, но тот, кто отпирал входную дверь, достал свечу и спички. Когда огонь разгорелся, стало видно, что они находятся в коридоре. Тот же человек распахнул дверь, что была справа от них. В тусклом свете свечи их взору открылась большая квадратная комната. Пол ее, словно ковер, укрывал густой слой пыли, и он частично глушил шаги. Углы комнаты были завешены паутиной. Паутина свисала с балок потолка, словно обрывки сгнивших кружев;
она плавно колебалась в такт колебаниям воздуха. Комната была угловой и имела два окна, но сквозь них ничего нельзя было разглядеть – только грубую неровную поверхность досок, которыми они были забиты на расстоянии нескольких сантиметров от поверхности оконных стекол. В комнате не было ни камина, ни мебели – ничего, кроме паутины, пыли и четырех человек, явно лишних здесь.
Довольно странно они смотрелись в желтом неровном свете свечи. Среди них один особенно привлекал внимание – так необычен был его вид, и он был явно сильно взволнован. Это был мужчина средних лет, высокий, крупный, с большой грудной клеткой, широкоплечий. Одного взгляда на его фигуру было достаточно, чтобы заключить, что он обладает недюжинной силой и не преминет при случае ею воспользоваться. Он был гладко выбрит, коротко пострижен, в волосах густо пробивалась седина. У него был низкий лоб, изборожденный морщинами. Над глазами нависали густые черные брови, почти сросшиеся на переносице. Под ними мрачно горели глубоко запавшие глаза неопределенного цвета, слишком маленькие для этого большого человека. В их выражении было что-то отталкивающее, и впечатление это отнюдь не скрашивали жесткий рот и широкая тяжелая нижняя челюсть. Нос, напротив, был вполне обычный – как и большинство человеческих носов, – да от носа ничего особенного и ожидать-то нельзя! Но общее выражение лица было зловещим, и впечатление это усиливалось неестественной его бледностью – оно казалось совершенно бескровным. Внешность остальных была вполне обычной: они принадлежали к тому распространенному типу людей, встретив которых, забываешь, расставшись, тот же час. Все они были моложе упомянутого субъекта, который стоял в стороне от них и, очевидно, не испытывал ни малейшей к ним симпатии: он и его спутники избегали смотреть друг на друга.
– Джентльмены, – произнес тот, что держал в руках ключи и свечу, – я полагаю, все в порядке. Вы готовы, мистер Россер?
Один из молодых людей отделился от группы и поклонился с улыбкой.
– А вы, мистер Гроссмит?
Гигант изобразил на лице гримасу, которую едва ли можно было принять за улыбку, наклонил голову. – Будьте любезны, джентльмены, снять верхнее платье.
Довольно быстро в коридор перекочевали шляпы, сюртуки, за ними жилеты и галстуки. Человек со свечой кивнул головой, четвертый спутник – тот, который уговаривал Гроссмита выйти из экипажа, – достал из кармана пальто пару длинных, смертоносного вида ковбойских ножей и вытащил их из кожаных ножен.
– Они совершенно одинаковы, – произнес он, вручая по ножу каждому из противников: теперь любой – даже совершенно лишенный проницательности – наблюдатель легко мог сделать бесспорный вывод о цели данного мероприятия.
Предстояла дуэль – не на жизнь, а на смерть.
Каждый из ее участников взял нож, внимательно осмотрел его при свете огарка свечи, испробовал надежность лезвия и рукоятки о собственное согнутое колено. После этого секунданты обыскали каждого из них. Причем каждого обыскал секундант противника.
– Если вы ничего не имеете против, мистер Гроссмит, – произнес человек, державший свечу, – соблаговолите встать в тот угол.
И он указал на угол комнаты, наиболее удаленный от двери. Перед тем как Гроссмит переместился в отведенный ему угол, секундант простился с ним. Их рукопожатие едва ли можно было назвать сердечным.
Угол, ближний к двери, занял мистер Россер. Его секундант, посовещавшись о чем-то с ним шепотом, оставил его и присоединился к секунданту противника, стоявшему у двери. В этот момент свеча внезапно погасла, и все растворилось во мраке. Отчего погасла свеча? Вероятнее всего, причиной тому стал сквозняк из открытой двери, но, как бы там ни было, эффект получился потрясающий!
– Джентльмены… – раздался голос в темноте. Странно, но в изменившихся обстоятельствах и он звучал совершенно по-другому – так незнакомо. – Джентльмены, вы не должны двигаться до тех пор, пока не услышите, как захлопнется внешняя дверь.
Послышался звук шагов, закрылась внутренняя дверь… Наконец хлопнула и дверь на улицу – это действие сопровождалось таким ударом, что от него содрогнулось все здание.

* * *

Некоторое время спустя припозднившийся путник – мальчишка с одной из окрестных ферм – повстречал экипаж, бешено несущийся ему навстречу в сторону Маршалла. Он сказал, что на переднем сиденье сидело двое, а сзади, выпрямившись во весь рост, стоял третий. Он вцепился руками в плечи седоков. Мальчишке показалось, что они тщетно пытаются освободиться от рук, в них вцепившихся. Этот третий, в отличие от других, был одет во все белое, и в этом мальчишка был уверен, вскочил в экипаж тогда, когда последний проезжал мимо лома с привидениями. Поскольку паренек этот был известен в округе своим опытом в области сверхъестественных явлений, то его слова возымели весомость заключения эксперта. История эта (вкупе с последовавшими на другой день событиями) вскоре появилась на страницах местной газеты «Вперед». В несколько приукрашенном и откомментированном виде, разумеется. Содержалось там и примечание, что упомянутым в ней джентльменам предоставляется право использовать страницы газеты для собственной версии ночного приключения. Никто, однако, привилегией этой воспользоваться не поспешил.

II

Предыстория, повлекшая упомянутую «дуэль в темноте», была весьма незамысловата. Однажды вечером трое молодых людей – здешних горожан – отдыхали, расположившись в отдаленном углу веранды местной гостиницы. Они курили и оживленно беседовали. О чем? О том, что может возбудить настоящий интерес у трех молодых образованных провинциалов-южан. Их звали господа Кинг. Санчер и Россер.
Неподалеку от них – вполне в пределах слышимости – находился четвертый, но он не принимал участия в разговоре. Они не были с ним знакомы. Они знали только то, что он прибыл вечерним дилижансом и в книге для приезжих записался под именем Роберт Гроссмит. Никто не видел, чтобы он разговаривал с кем-то, кроме портье. Судя по всему, особое пристрастие незнакомец испытывал лишь к собственной компании, или, как выразился репортер все той же местной газеты, был «чрезвычайно привержен дурному обществу». Правда, справедливости ради следует сказать и в защиту незнакомца: едва ли репортер, отличавшийся слишком общительным характером, может объективно судить о человеке, который наделен противоположным свойством. Тем более что незнакомец явно задел его, отказавшись дать интервью.
– Я ненавижу любое уродство в женщине, – сказал Кинг. – И для меня не важно, от природы оно или приобретенное. Более того, я полагаю, что любому физическому недостатку сопутствует, в свою очередь, какой-либо умственный и моральный изъян.
– Из этого следует, – с мрачной серьезностью констатировал Россер, – что некая леди, аморально щеголяющая отсутствием носа, могла бы без труда убедиться, что стать госпожой Кинг бессмысленная для нее затея.
– Конечно, вы можете шутить на эту тему, сколько вам заблагорассудится, – последовал ответ. – Но, если серьезно, однажды я расстался с очаровательной девушкой только потому, что узнал, причем совершенно случайно, что у нее был ампутирован палец. Да, я поступил жестоко, не спорю, но если бы я женился на ней, я был бы и сам несчастлив, и сделал бы несчастной ее.
– Ну что же, – с легкой усмешкой произнес Санчер, – выйдя замуж за джентльмена более либеральных взглядов, она отделалась всего лишь перерезанным горлом.
– Ага! Так вы догадались, кого я имел в виду? Да, позднее она вышла замуж за Ментона. Я не знаю, насколько либерален в своих взглядах на эту проблему был Ментон, но не думаю, что он перерезал ей горло, обнаружив однажды, что его супруга лишена этого чудесного украшения женщины – среднего пальца правой ступни.
– Эй! Посмотрите-ка на того типа, – внезапно понизив голос, произнес Россер. И глазами указал на незнакомца.
Без сомнения, неизвестный жадно прислушивался к разговору.
– Черт побери, какой нахал! – пробормотал Кинг. – Что же нам делать?
– Нет ничего проще, – поднимаясь со своего места, ответил Россер. – Сэр, – продолжал он, обращаясь теперь уже к незнакомцу. – Я полагаю, будет лучше, если вы перенесете свой стул на противоположный конец веранды. Судя по всему, общество джентльменов – непривычная для вас компания.
Неизвестный вскочил на ноги и двинулся ему навстречу со сжатыми кулаками; лицо его побледнело от гнева. Все встали. Санчер сделал шаг вперед и оказался между противниками.
– Вы поступили опрометчиво и несправедливо, – сказал он, обращаясь к Россеру. – Этот джентльмен не сделал ничего, чем бы мог заслужить такую отповедь.
Однако Россер не взял свои слова обратно. В таком случае, по местным традициям и обычаю времени, ссора могла иметь только один исход.
– Я требую удовлетворения, – сказал незнакомец, немного успокоившись. – Я здесь совсем никого не знаю. Может быть, вы, сэр… – обращаясь к Санчеру, продолжал он, – любезно согласитесь быть моим секундантом?
Санчер принял предложение, но, надо сказать, весьма неохотно, поскольку ни внешность, ни манеры этого человека ему не нравились. Кинг, который в течение всей этой сцены не спускал глаз с лица незнакомца, не проронил ни слова, но кивком головы подтвердил готовность действовать от имени Россера. Дуэль была назначена на следующий вечер, и с этим главные участники инцидента удалились. Секунданты остались, чтобы договориться об условиях поединка. Впрочем, нам они уже известны: дуэль должна была состояться на ножах в темной комнате. Поединки такого рода некогда были вполне обычной чертой жизни на юго-западе нашей страны, и, похоже, обычай этот до конца еще не умер. Нетрудно заметить и звериную жестокость местного кодекса чести, допускавшего подобные схватки.

III

Летним погожим днем старый дом Ментона ничем внешне не напоминал дом, в котором обитают привидения. Он крепко стоял на земле, и весь облик его был земным. Солнечные лучи ласкали его горячо и нежно, видимо и не подозревая о дурной репутации. Трава, зеленевшая на всем пространстве перед фасадом, казалось, росла не в беспорядке, но буйствовала в природном и радостном изобилии, а сорняки расцветали всеми цветами радуги. Причудливо изукрашенные игрой света и тени, наполненные птичьим гомоном, заброшенные тенистые деревья теперь уже не старались убежать, но благоговейно склоняли свои кроны под тяжестью солнца и птичьих песен. Даже лишенные стекол окна верхнего этажа приобрели теперь вид довольный и умиротворенный, вероятно из-за света, наполнившего внутренние покои дома. На его каменных стенах резвились солнечные лучи с таким живым и радостным трепетом, что были совершенно несовместимы с той серьезностью, которая, как известно, является неотъемлемым атрибутом сверхъестественного.
В таком виде предстал пустующий дом шерифу Адамсу и двум другим мужчинам, приехавшим из Маршалла для того, чтобы осмотреть его. Один из них, по фамилии Бривер, был родным братом покойной миссис Ментон. В силу закона штата по отношению к имуществу, покинутому владельцем, место пребывания которого неизвестно, шериф также исполнял обязанности официального лица, призванного охранять усадьбу Ментона и все его угодья. Настоящий его визит был вызван решением суда, куда мистер Бривер подал прошение о введении его в право наследования имуществом покойной сестры. По совпадению, совершенно случайному, посещение пришлось как раз на следующий день после той ночи, когда помощник шерифа Кинг открыл дверь этого дома для совершенно иной цели. Нынешний его визит не был добровольным, просто в его обязанность входило сопровождать свое начальство, и в ту минуту он не придумал ничего лучшего, как симулировать полную готовность исполнять приказы.
Небрежно толкнув входную дверь, которая, к его изумлению, оказалась незапертой, шериф вошел внутрь и с удивлением обнаружил на полу в коридоре, где он сейчас находился, беспорядочную кучу мужской одежды. В процессе осмотра выяснилось, что она состоит из двух шляп, такого же количества сюртуков, жилетов и галстуков. Все вещи были вполне новыми и годными для ношения, если не считать того, что были перепачканы пылью, в которой и лежали. Мистер Бривер был удивлен не меньше шерифа. Что касается чувств мистера Кинга, то, вероятнее всего, они были иного свойства.
Шериф, чрезвычайно заинтригованный новым оборотом дела, открыл дверь из коридора в комнату направо, и все трое вошли внутрь. Судя по всему, комната была пуста, но… нет! Как только глаза их привыкли к сумраку комнаты, в дальнем углу ее они заметили нечто темнеющее на полу. Это была фигура человека – мужчины, скорчившегося и забившегося в угол.
Что-то в его позе заставило вошедших остановиться, едва они переступили порог. Фигура между тем все отчетливее выступала из мрака. Человек стоял на одном колене, спиной привалившись к стене; голова втянута в плечи; руки подняты к лицу ладонями наружу, пальцы растопырены и скрючены, как когти, голова задрана вверх, шея напряжена, на белом лице застыло выражение непередаваемого ужаса, рот полуоткрыт, глаза вылепи из орбит. Он был мертв, мертв, как камень. За исключением ножа, очевидно выпавшего из его рук и теперь лежащего подле него на полу, иных предметов в комнате не было.
В пыли, густым ковром устилавшей весь пол, виднелись беспорядочные следы ног – возле двери и вдоль примыкающей к ней стены. Параллельно одной из смежных стен, мимо заколоченных окон, также тянулся след, наверняка оставленный самим человеком, когда он пробирался в угол. Не рассуждая, совершенно инстинктивно, все трое двинулись к трупу, старательно придерживаясь того же маршрута, что и неизвестный. Шериф дотронулся до одной из откинутых рук мертвеца, но она так окоченела, что казалась сделанной не из плоти, а из металла, и, когда он легонько потянул ее на себя, все тело подалось вперед, ни на йоту не изменив положения своих частей. Бривер, бледный от ужаса, упорно вглядывался в искаженное лицо мертвеца.
– Боже милосердный! – внезапно вскричал он. – Это Ментон!
– Вы правы, – ответил ему Кинг, пытаясь сохранить хладнокровие. – Я знал Ментона. Прежде он носил густую бороду и длинные волосы… но это он.
Он мог бы добавить: «Я узнал его, когда он вызвал на поединок Россера. Я рассказал Россеру и Санчеру, кто он такой, еще до того, как мы завлекли его в эту чудовищную ловушку. Россер выскочил из комнаты следом за нами. Это он, возбужденный, забыл забрать свое платье, и это он несся с нами по дороге в экипаже в одном нижнем белье… И все время, в течение всей этой истории, мы знали, с кем имеем дело – с мерзким убийцей и законченным трусом!»
Но господин Кинг не сказал ничего. Сейчас он хотел только одного – проникнуть в тайну смерти этого человека. Здесь была тайна – он чувствовал это: потому что Ментон так и не двинулся с места, ему указанного; потому что положение его тела не могло сказать определенно, нападал он или защищался; потому что он выронил свое оружие и, наконец, потому что в предсмертной агонии лицо его свела маска ужаса, словно он увидел нечто, что убило его. Вот эти обстоятельства тревожили господина Кинга загадочностью и заставляли напрягать все силы интеллекта в попытке разгадать их.
Он был в глубоком недоумении, взгляд его механически блуждал, перебегая от предмета к предмету, в тщетной попытке отыскать какую-нибудь зацепку, когда глаза его увидели нечто, что и сейчас, в обществе живых существ и при свете дня, наполнило душу его ужасом. В густой пыли, которая годами оседала на полу, ясно виднелись отпечатки – то были три параллельных цепочки следов, – они шли от единственной входной двери и пересекали комнату наискосок, обрываясь в метре от мертвого тела. Их было три параллельные цепочки; при свете дня было видно, что следы в центре явно принадлежали женщине, а по сторонам – слева и справа – отпечатки были совсем крошечные, это были следы детских ножек. Они вели только в одну сторону и там обрывались…
Бривер, который, затаив дыхание, разглядывал эти следы, вдруг сделался мертвенно-бледным.
– Посмотрите! Посмотрите сюда! – закричал он, обеими руками указывая на ближайший к нему след правой ступни женщины, особенно отчетливо отпечатавшийся в пыли. В этом месте она, вероятно, остановилась и некоторое время стояла неподвижно. – Здесь нет среднего пальца… это Гертруда!
Гертруда – так звали миссис Ментон, сестру господина Бривера.

Долина призраков

I. Как валят лес в Китае 

Примерно в полумиле от обиталища Джо Данфера, на пути от Хаттона к Мексиканскому холму, дорога проходит по темному ущелью. Его склоны мрачны и загадочны. Словно хранят некую тайну, открыть которую время еще не пришло. Каждый раз, когда я еду этой дорогой, внимательно смотрю по сторонам и размышляю: «А не настало ли время раскрыть тайны»? Как правило, ничего не происходит. Но у меня нет чувства разочарования: знаю, все откроется, когда тому придет черед. В этом у меня нет сомнений. Как нет сомнений в существовании самого Джо Данфера, чьи владения разрезает упомянутое ущелье.
Мне рассказывали, что первоначально Джо срубил себе хижину в самом ущелье, но затем по неизвестной причине бросил ее и построил нынешнее жилище – надо сказать, довольно странное, дом-гермафродит, соединяющий в себе и обиталище, и салун. Словно хотел всем показать, как радикально он поменял свои намерения.
Джозеф Данфер – или, как его звали в округе, Виски-Джо – был фигурой примечательной и хорошо известной в здешних местах. Было ему лет около сорока, высокий круглолицый мужчина с грубыми чертами и неизменно спутанной копной густых волос на голове, сильными жилистыми руками и узловатыми кистями, похожими на связки тюремных ключей. Он словно всегда был настороже: шел, наклонив туловище вперед, готовый разорвать любого, кто встанет у него на пути.
Помимо пристрастия к напитку, благодаря которому он приобрел прозвище, характерной особенностью мистера Данфера была глубокая антипатия к китайцам. Однажды я увидел, как он страшно разозлился, когда один из его пастухов позволил бродяге-китайцу утолить жажду из его поилки для лошадей. Я попытался было упрекнуть Джо за такое нехристианское поведение, на что он мне ответил, что в Новом Завете ничего не говорится о китайцах, и пошел прочь сорвать зло на своей собаке, о чьих собратьях, кстати, в Священном Писании упомянуть забыли.
Несколько дней спустя, когда он в одиночестве сидел у себя в салуне, я рискнул вернуться к упомянутому эпизоду. К огромному облегчению, мой собеседник против обыкновения пребывал в благодушном настроении.
– Вы, молодежь с Востока, – сказал он снисходительно, – для наших мест слишком добренькие. Вам нас не понять. Не знакомы вы с этой желтой заразой, потому и идеи всякие либеральные, вроде упорядочения китайской эмиграции, у вас в голове бродят. У тех, кто вынужден сражаться за место под солнцем с толпой беспородных азиатов, нет времени на подобную чушь.
В этот самый момент мой долговязый собеседник, явно не трудившийся честно в своей жизни и дня, прервал тираду, достал китайскую табакерку, откинул крышку, подцепил большим и указательным пальцами щепоть зелья величиной с небольшую копну.
Держа сие живительное средство в пределах обоняния, он с еще большей энергией продолжил:
– Прожорливая саранча – вот кто они, если хотите знать мое мнение. И они набрасываются на все стоящее в этой благословенной стране. – С этими словами он сунул то, что заготовил, в надлежащее отверстие, а когда механизм для производства звуков восстановился, возобновил свое эмоциональное повествование: – Лет пять назад у меня на ранчо работал один из них. Я вам расскажу, чтобы вы смогли ухватить суть проблемы. Тогда дела у меня шли не очень хорошо, и виски я употреблял больше, чем нужно, да и о долге американского патриота не слишком задумывался. Потому и нанял этого язычника в качестве повара. Но когда я вновь обратился к вере и меня собрались выдвинуть в конгресс штата, я узрел свет. Вот скажи: что  мне было делать? Просто выгнать его? Тогда кто-нибудь другой нанял бы его на работу. А как бы он с ним обращался? Как добрый христианин? Едва ли. Так что я должен был сделать? Как поступил бы добрый христианин, особенно обретший Господа заново и под завязку напичканный идеями о людском братстве и покровительстве Бога?
Джо остановился, явно ожидая моей реакции. На его лице блуждала неуверенная ухмылка, словно он испытывал сомнения в верности способа, которым он решил проблему.
Он встал, подошел к стойке, налил виски из бутылки и залпом его выпил. Потом продолжил рассказ:
– Кроме того, он ни на что не был годен – ничего не знал, а уж выделывался… куда там! Они все такие! Пытался я его приструнить, но тот вечно гнул свою линию. В Писании говорится – «подставь щеку»… Я семьдесят семь раз подставлял, но в конце концов надоело, и… сделал так, чтобы он перестал коптить небо!.. Рад, что у меня хватило смелости пойти на это…
Джо заметил, что его радости я не разделяю, и разделил ее с бутылкой, нацедив очередную порцию и выпив.
– Пять лет назад я взялся за постройку дома. Нет, не здесь, где стоит этот. Совсем в другом месте. Я дал А Вэю задание валить лес и в помощь ему отрядил одного парнишку, его звали Гофер. Мелкий ростом, он и в самом деле был похож на суслика. Я понимал, что толку от китаезы большого не будет, потому что лицо у него… сияло, что твой июньский полдень, а глаза… большие, черные… Таких дьявольских глаз в наших краях не встретишь…
Тирада его явно противоречила здравому смыслу. Вероятно, в связи с этим он замер в оцепенении и уставился вдруг на отверстие от выпавшего сучка в одной из тонких досок перегородки, отделяющей жилое помещение от салуна, словно оттуда мог смотреть на него тот, чьи глаза размером своим и цветом превращали обладателя в никудышного работника.
– Вы, простаки с Востока, не верите тому, что вам говорят про этих желтокожих дьяволов, – внезапно с гневом воскликнул он, но эта вспышка мне показалась наигранной. – Но говорю вам: этот чинк был отъявленным мерзавцем. Другого такого в Сан-Франциско не сыщешь. Этот косоглазый с косичками взялся подрубать по кругу молодые деревья, – так червяк обгрызает редьку! Я терпеливо указал ему на ошибку, объяснил: зарубки надо делать с двух сторон, тогда дерево будет падать как надо. Но стоило мне отвернуться, вот так , – Данфер отвернулся от меня и подкрепил свои слова изрядной порцией спиртного, – как он принимался за старое. Это продолжалось и дальше. Пока я смотрел на него, вот так , – он попытался сфокусировать взгляд на моем лице, но удавалось это ему с трудом, – было все в порядке. Но когда я отворачивался, вот так,  – еще один глоток виски, – вот так , он делал по-старому. Он будто надо мной издевался! Я взглянул на него с укоризной, вот так , но ему хоть кол на голове теши!
Не сомневаюсь: Данфер искренне старался, чтобы в устремленном на меня взгляде присутствовала укоризна, но любой, у кого не было на поясе пары револьверов, а также изрядных навыков обращения с ними, назвал бы его скорее угрожающим. Потому я потерял интерес к бесконечному и довольно бессмысленному повествованию и решил уйти. Прежде чем я поднялся с места, Данфер вновь повернулся к стойке и с едва слышным вот так  прикончил бутылку.
О Господи! Вот это вопль!
Подобный мог издать разве что Титан, да и то в предсмертной агонии!
Испустив его, Джо отшатнулся, словно орудие после выстрела, и рухнул на скамью, как бык, которому дали по башке кувалдой. Его глаза в ужасе уставились на стену. Я проследил взглядом, куда он смотрит, и увидел, что дырка в дощаной перегородке превратилась в человеческий глаз – большой и черный. Он смотрел на меня без всякого выражения, но это было пострашнее любого дьявольского блеска! Я зажмурился и даже закрыл лицо руками, но чары разрушило не это – их разрушил слуга Данфера, невысокого роста человечек, вошедший в салун. Я немедленно вышел вон, пораженный мыслью: вдруг белая горячка – это инфекционное заболевание? Моя лошадь стояла у поилки, я отвязал ее, вскочил в седло и пустился куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места.

* * *

Честно говоря, я даже и не знал, что обо всем этом думать. А потому мысли мои блуждали вокруг того, что я видел и слышал, но объяснить ничего толком не мог. Радовало только одно: завтра я буду далеко отсюда и, скорее всего, обратно никогда не вернусь.
Внезапный порыв ледяного ветра вырвал меня из грез, и, подняв голову, я вдруг обнаружил, что въезжаю в мрачную теснину ущелья. День стоял жаркий и душный, поэтому переход из иссушающего пекла к прохладе полумрака, наполненного ароматом кедров и щебетом птиц, слетевшихся в тенистое убежище, показался неожиданным и благотворным. Как обычно, я стал озираться, пытаясь понять причину своей тревоги, но, ничего не обнаружив, спешился, отвел потную лошадь в заросли, надежно привязал ее к дереву, сел на камень и задумался.
Начал я с анализа причин, по которым это место представляется мне таким загадочным и почему я решил, что оно скрывает какую-то тайну. Разобрав собственные домыслы на составляющие, я выстроил из них батальоны эмоций и эскадроны ощущений и, собрав все силы логики, обрушил на оных здравый смысл и свой интеллект. После того как мой рассудок сокрушил противника и мощь разума вроде бы восторжествовала, разгромленный было враг вдруг собрал свои легионы и захватил меня в плен. Непонятный страх внезапно охватил меня. В попытке от него избавиться, я встал и пошел по узкой тропе меж деревьев, вдоль старого, уже заросшего травой прогона для скотины – он вился по дну теснины, как русло ручья, о котором Природа отчего-то не позаботилась.
Деревья, между которыми шла тропинка, были самыми обычными, вполне заурядными растениями, разве что стволы у большинства искривлены да кроны довольно причудливые, но ничего таинственного в них не было. Несколько больших валунов – они скатились со склонов ущелья – существовали независимо, перегородив в нескольких местах путь. Но в их каменном оцепенении едва ли было что-то общее со смертным покоем. В то же время тишина в ущелье неуловимо напоминала тишину камеры смертника, таинственный шепот витал над головой… Впрочем, это ветер теребил листву в кронах, и только.
Я не предполагал, что существует связь между пьяной болтовней Джо Данфера и тем, что я сейчас искал. Но когда вышел на открытое пространство и пошел, поминутно спотыкаясь о пеньки давно срубленных небольших деревьев, понял что к чему. Это было место, где прежде стояла та самая хижина, о которой упоминал Данфер. Открытие подтверждали оставшиеся с той поры пни: некоторые были подрублены вкруговую, что для здешних мест необычно, в то время как другие явно рубили обычным способом – что называется, «в клин».
Открытое пространство было невелико, примерно шагов тридцать в поперечнике и было ровным. Только в одном месте, сбоку, виднелся небольшой холмик – поросший травой, он выглядывал из кустарника. Это была могила – я разглядел надгробие!
Не могу сказать, что открытие меня удивило. Тем не менее я глядел на одинокую могилу с ощущением, которое, должно быть, испытывал Колумб, внезапно обнаружив на горизонте очертания нового мира. Прежде чем подойти поближе, я, не торопясь, огляделся. Затем – зачем я это сделал? – достал из кармана часы, завел их и только тогда двинулся навстречу тайне.
Могила была совсем маленькой и, учитывая давность захоронения и его уединенность, в лучшем состоянии, чем могла быть. Более того, должен признаться: глаза мои широко раскрылись, когда я обнаружил, что цветы, росшие на могиле, явно недавно поливали. Надгробие не было изготовлено специально – в своей первой жизни камень, видимо, исполнял функцию порога. На нем была вырезана, точнее, выдолблена надпись. Я прочитал:
А Вэй Возраст неизвестен. Работал на Джо Данфера. Он установил это надгробие, чтобы осталась память о китаезе. И напоминание всем желторожим: нечего много из себя корчить! Черт бы их всех побрал! Она была такая красивая! 
Не могу передать, насколько меня удивила эта странная эпитафия. Скудная, но вполне внятная информация об умершем, дерзкая искренность надписи, грубое проклятие, нелепая смена пола и настроения – все это красноречиво говорило о том, что автор слов пребывал в помешательстве. Я чувствовал, что от дальнейшего расследования толку не будет, да и настроение как-то вдруг совсем испортилось. Поэтому я повернулся и просто ушел.
Вновь в тех местах я очутился только четыре года спустя.

II. Тот, кому доверили управлять упряжкой волов, должен обладать здравым рассудком 

– Ну, будет тебе, Фадди-Дадди!
Эта странная фраза прозвучала из уст маленького человечка необычной наружности, управлявшего телегой, доверху груженной дровами, ее без труда тащила пара волов. Так что зря он изображал великое напряжение сил – ни он, ни его животные особенно не напрягались.
Поскольку фраза эта прозвучала, когда я стоял на обочине, а возница произносил ее, глядя на меня, я не мог понять, к кому он адресовался: ко мне или к своим животным. Если верно второе, было тоже непонятно, она относилась к обоим волам, одного из которых звали Фадди, а другого Дадди, или только к одному из них. В любом случае, команда не возымела никакого действия – ни на меня, ни на животных. Тогда плюгавый человечек отвел от меня взгляд, длинным шестом по очереди ткнул Фадди и Дадди и произнес:
– Ах ты, шкура облезлая!
Говорил он с чувством, но спокойно и явно воспринимал их единым целым.
Мою просьбу подвезти он проигнорировал, потому я решил помочь себе сам и без церемоний, встав ногой на ступицу колеса, подтянулся и уселся рядом с возницей.
Тот, не обращая на меня внимания, продолжал увещевать скотину:
– Ну, шевелись давай, тварь неразумная!
Затем хозяин упряжки – точнее, бывший хозяин, потому что теперь я странным образом ощущал себя владельцем экипажа: я завладел им, как призом! – уставился на меня своими большими черными глазами. Выражения этих глаз я уловить не мог, однако вид их будил во мне смутные и неприятные воспоминания.
Он отложил жезл – который, однако, не зацвел, но и в змею не обратился, хотя я и ожидал этого, – скрестил руки на груди и сурово спросил:
– Так что ты сделал с виски?
Моей естественной реакцией было ответить: «Я его выпил». Но в вопросе явно заключался некий скрытый смысл. Да и сам вопрошавший, похоже, совсем не шутил. Потому, не зная, что ответить, я хранил молчание, но чувствовал, что повисшая пауза есть не что иное, как признание собственной (в чем?) вины.
Дыхание прохлады вдруг коснулось моей щеки. Я поднял глаза и увидел, что мы въезжаем в знакомое ущелье. Мне трудно описать мои чувства: я не был здесь четыре года, с тех самых пор, как мрачная теснина раскрыла свою тайну, и почувствовал себя человеком, который ее предал – она исповедалась мне в совершенном преступлении, а я трусливо от нее сбежал. На меня нахлынули воспоминания: о Джо Данфере и о его пьяных признаниях, о странной надписи на надгробии, – и я задался вопросом о судьбе Джо: что-то с ним сталось?
С этими словами я обратился к вознице. Он, не поворачивая головы и продолжая следить за упряжкой, ответил:
– А ну, поживее, старая черепаха! А хозяин… он лежит рядышком с китаезой! Есть желание взглянуть?.. Понятно, преступники всегда возвращаются на место преступления; я ждал тебя… Ну, двигай давай!
Заслышав знакомый возглас, Фадди-Дадди, эта упрямая черепаха, застыла на месте. Еще не угасло эхо, раскатившееся по ущелью, как волы одновременно, словно по команде, подогнули все восемь своих ног и улеглись прямо в дорожную пыль. Напрасно возница охаживал их шестом по дубленой коже – они были недвижимы. Маленький человечек соскочил с повозки и, не обращая внимания на то, иду ли я следом, двинулся по тропинке. Я пошел за ним.
Четыре года назад я здесь был. И примерно в то же время суток. Время года тоже совпадало. Как и прежде, громко верещали сойки и угрюмо шумели деревья. Во всем этом мне вдруг увиделась аналогия с манерой Джо Данфера – мрачного бахвала и болтуна, чей литературный дар с характерной для автора сдержанностью манер, сочетанием грубости и нежности проявился в единственном его опусе – эпитафии.
Казалось, здесь совершенно ничего не поменялось. Ну, разве что коровья тропинка посильнее заросла сорняками. Но когда мы вышли на вырубку, я понял, что изменилось многое. Среди пней и упавших деревьев теперь было почти не различить тех, что валили по китайской методе, и тех, что рубили по-американски. Варварство Старого Света и просвещенность Нового примирились – как и положено цивилизациям – через распад, прах и тлен. Могильный холмик остался прежним, но весь зарос ежевикой – она вытеснила иных, более слабых собратьев; сгинули и аристократы-цветы, уступив место собратьям плебеям-дикоросам. Но так заложено природой.
Рядом с первой появилась еще одна могила – был большой и неровный холм. Первая будто съежилась от такого соседства. В тени нового надгробия старое терялось, а примечательная эпитафия, укрытая опавшими листьями и мхами, была почти не видна. Что же до литературных достоинств, то новая надпись уступала старой. Более того, шокировала своей краткостью и грубостью:
Джо Данфер. Перекинулся .
Я равнодушно отвернулся от новой могилы и смахнул листья с могильной плиты мертвого язычника, чтобы явить свету насмешливые слова, которые после долгого небрежения обрели, как мне показалось, новый смысл и даже некоторый пафос. Похоже, что и мой проводник, прочитав их, сделался как-то серьезней. По крайней мере, я увидел, что его эксцентричные манеры таят в себе нечто мужественное, достойное. Но длилось это недолго: его лицо приняло прежнее выражение, в котором мешалось что-то нечеловеческое и в то же время мучительно знакомое. Причиной были глаза – большие, отталкивающие и привлекательные одновременно. – Скажи-ка, приятель, – произнес я, указывая на меньшую могилу, – Данфер действительно убил китайца?
Он прислонился к дереву и устремил взгляд в пространство – то ли на голубевшую вдалеке вершину, то ли куда-то в небо. Не переводя взгляда и не меняя позы, ответил:
– Нет, сэр. Он лишил его жизни справедливо.
– Тогда он действительно его убил.
– Убил? Должен сказать, он это сделал. Но это всем известно. Разве он не признался в этом, стоя перед судом? И разве присяжные не вынесли вердикт: «Причиной смерти стали христианские чувства, живущие в груди белого человека»? А разве не по этой причине церковь отлучила Виски? Но разве не свободный народ избрал его после этого мировым судьей? А после этого и вовсе признал его проповедником? Уж тогда и не знаю, где вы были…
– Это не отменяет того, что он убил. Убил за то, что китаец не научился – или не захотел научиться – валить деревья так, как это делают белые люди? – Конечно! Раз это зафиксировано в приговоре. То, что известно мне, с юридической точки зрения ничего не значит. Я не устраивал похорон, и в суд меня не вызывали. Но Виски-Джо ревновал ко мне, – произнеся это, маленький негодяй надулся от собственной важности и даже сделал вид, что поправляет воображаемый галстук, глядя себе на ладонь, которую выставил на манер зеркала.
– Ревновал к тебе? – с издевкой переспросил я.
– Я же сказал. А почему нет? Я что, плохо выгляжу? – С этими словами он вновь взялся манерно разглаживать складки своего изрядно поношенного жилета. Затем елейным тоном совсем тихо произнес: – Виски в самом деле был помешан на этом китаезе. Только я один и знал, как он его обожал. Он глаз с него не спускал, образина чертова. Однажды он приперся сюда совершенно неожиданно. А мы отдыхали. А Вэй спал, а я, придерживая его руку за рукав, пытался вытащить оттуда ядовитого паука. Он в рукав к китаезе забрался. Так Виски-Джо сразу схватился за топор и взялся им размахивать. Я-то увернулся, хотя меня в тот момент и укусил паучище… А Вэй, понятное дело, нет. Джо снова прицелился и тут увидел, что в мой палец впился паук, и понял, что свалял дурака. Отбросив топор, он упал на колени перед китаезой, а тот глубоко вздохнул и, протянув руки, обхватил и крепко прижал уродскую башку Виски к своей груди. Он держал ее до конца, пока не выдохнул последний раз. Это произошло быстро – дрожь пробежала по его телу, раздался слабый стон, и он испустил дух.
По ходу повествования рассказчик преображался. Когда он описывал ту сцену, присущее его физиономии комическое, точнее, сардоническое выражение исчезло без следа, да и я сам с трудом сохранял спокойствие. Он был, оказывается, прирожденным актером и так захватил меня, что сочувствие к dramatis personae  теперь переключилось полностью на него. Помимо собственной воли, я даже шагнул вперед, чтобы взять его за руку, когда внезапно широкая улыбка осветила его лицо, и он продолжил, но уже с усмешкой:
– Надо было видеть Виски-Джо в этот момент! Он точно рассудком двинулся! Всю свою одежду – а тогда он одевался так, что глаза слепило! – испортил напрочь. Волосы всклочены, а лицо – я его видел! – стало белым, что твоя бумага! Он взглянул на меня и сразу отвернулся, будто меня и нет. И здесь – в руке моей вовсю стреляло – паучий яд добрался до головы, и я вырубился вчистую, потерял сознание! Потому и на дознании меня не было.
– А потом почему ты смолчал? – спросил я.
– Да вот такой я, – ответил он и больше на эту тему не распространялся. – После этого Виски-Джо стал пить пуще прежнего и еще сильнее невзлюбил китайцев. Не думаю, однако, что был рад тому, как получилось с А Вэй. При мне он нос, конечно, не задирал, но с такими, как вы – важными персонами, – держался по-другому. Он поставил этот камень и надпись тоже сам придумал и выдолбил. По ней видно, в каком он был настроении. Это дело заняло у него три недели. С перерывами на пьянку, понятно. Я свои слова на его камне за день выдолбил.
– А когда Джо умер? – спросил я рассеяно.
Но от ответа у меня перехватило дыхание:
– Так, считай, сразу и помер, как я посмотрел на него через эту дырку. Вы как раз и сыпанули ему что-то в стакан с виски! Это было круто! Ну, настоящий Борджиа!
Чудовищность и абсурдность обвинения так меня потрясла, что я едва не придушил мерзавца. Но через мгновение, оправившись, я кое-что понял и спросил его уже совершенно спокойно:
– А когда ты сошел с ума?
– Девять лет назад! – выкрикнул он, выставив сжатые кулаки. – Девять лет назад, когда мы убили ее – женщину, которая любила его, а не меня! Женщину, которую он выиграл в покер в Сан-Франциско, а я был с ним рядом. Я ее охранял все эти годы! А негодяю, которому она принадлежала, было стыдно, что она не белая! Я хранил ради нее его проклятый секрет, пока тот не сожрал его! И это был я, кто похоронил его после того, как вы его отравили! И выполнил его последнюю просьбу – положить его рядом с ней и установить надгробный камень. С тех пор я здесь не был ни разу – не хотел с ним встречаться!
– Встречаться? Гофер, бедолага, он же мертвый…
– Вот поэтому я его и боюсь!
Я проводил беднягу до повозки и на прощание пожал руку.
Вечерело, когда я стоял на обочине. В густеющей тьме я провожал взглядом все более смутные очертания фургона. Вечерний ветер доносил до меня звуки энергичных ударов, и я слышал голос:
– А ну, шевелись, лоханки старые!

Психологическое кораблекрушение

Лето 1874 года я провел в Ливерпуле, куда меня забросили дела торгового дома «Бронсон и Джаррет» из Нью-Йорка. Кстати, Уильям Джаррет – это я, поскольку мы с Бронсоном были компаньонами. Были, потому что в прошлом году он умер. Фирма обанкротилась, а Бронсон не смог перенести столь жестокого удара судьбы.
Покончив с делами, я почувствовал себя совершенно опустошенным и разбитым и подумал, что длительное морское путешествие пойдет на мне пользу и благотворно отразится на моем здоровье. Поэтому, вместо того чтобы воспользоваться одним из многочисленных чудесных пассажирских пароходов, курсирующих через Атлантику, я решил отправиться в Нью-Йорк на парусном судне. Мне не было нужды размышлять, на каком корабле остановить свой выбор – прежде я зафрахтовал судно для перевозки разнообразных грузов, закупленных в Англии для фирмы. Так я очутился на «Утренней заре».
Парусник был английским и относился к тому типу судов, на которых пассажиры, отправляясь в плавание, не могли рассчитывать на особый комфорт. Впрочем, попутчиков у меня оказалось всего двое: молодая женщина-англичанка и ее служанка – мулатка средних лет.
Помнится, глядя на свою попутчицу, я подумал, что молодая леди едва ли нуждается в том, чтобы ее опекали. Однако некоторое время спустя, после того как мы познакомились, девушка объяснила, что бедная женщина, собственно, не ее служанка. В свое время этой несчастной довелось пережить страшную трагедию: ее хозяева – супружеская пара из Южной Каролины, гостившая в доме отца девушки, – скончались друг за другом в один день, и, так как у нее больше никого не было, она осталась в семье англичанки. Данное обстоятельство (само по себе весьма необычное) обязательно запечатлелось бы в моей памяти, даже если бы позднее, в одном из разговоров с попутчицей, не всплыло, что имя умершего мужчины полностью совпадало с моим. Его звали Уильям Джаррет. Мне приходилось слышать, что одна из ветвей нашего рода действительно обосновалась где-то в Южной Каролине, но сверх этого мне ничего о них не было известно.

* * *

«Утренняя заря» покинула Ливерпуль 15 июня. Несколько недель небо было безоблачным, свежий бриз подгонял наш парусник. Капитан – вероятно, хороший моряк, славный, но недалекий человек, – к счастью, не докучал своим обществом: наши встречи с ним случались главным образом за обеденным столом в кают-компании. Мы были предоставлены самим себе, и у меня, и у юной Жанетт Харфорд (так звали англичанку) было достаточно времени, чтобы хорошо узнать друг друга. По правде сказать, мы почти не расставались.
Будучи человеком аналитического склада ума, я старался понять и определить то странное, необычное чувство, которое разбудила во мне Жанетт, – едва уловимое, неясное и в то же время властное влечение, неизменно заставлявшее искать ее общества, но, увы, не находил ему вразумительного объяснения. Единственное, в чем я мог поклясться, что это была не любовь, а нечто иное. Я старался разобраться в характере охватившего меня чувства и, поскольку был уверен в добром расположении молодой женщины ко мне, решил обратиться к ней за помощью.
Долго я не решался заговорить об этом, но вот однажды вечером (помнится, это было третьего июля) мы расположились в шезлонгах на палубе, и я, несколько вымученно улыбаясь, попросил ее помочь разрешить этот психологический феномен.
Некоторое время она совершенно не реагировала на мои слова: сидела молча, отвернувшись, устремив взгляд в безбрежный океан. Так продолжалось довольно долго, и я уже начал беспокоиться, не слишком ли бестактно, неделикатно я веду себя. Затем она медленно повернула голову и пристально поглядела в мои глаза. Невозможно описать, что тогда со мной произошло. Без сомнения, взгляд ее глаз приобрел вдруг магическую силу. Он подчинил, растворил мой разум и наполнил мое сознание видениями и образами столь странными и доселе неведомыми, что я едва ли смогу внятно описать то состояние, в которое впал. Она смотрела не на, а сквозь меня, будто из необычайной дали, и взгляд ее был словно и не ее взгляд – он утратил индивидуальное, присущее только ей выражение. Казалось, что на меня глядели глаза всех тех людей, кого я когда-то встречал на своем пути и чьи мимолетные взгляды я когда-то ловил. Но только теперь в них было то же странное выражение, что меня поразило у Жанетт. Парусник, небо, океан – все исчезло. Все перестало существовать, кроме безмолвия лиц, глаз, фигур, заполнивших палубу – сцену в этом необычайном, фантастическом спектакле. А затем… Тьма обрушилась, и словно бездна поглотила меня…

* * *

…Сознание и зрение медленно возвращались. Непроглядный мрак, окружавший меня, постепенно редел, превращаясь в сумеречную дымку, из которой все отчетливее проступали знакомые очертания мачт, палубы, оснастки. Мисс Харфорд лежала в шезлонге откинувшись. Глаза ее были закрыты, она спала. На коленях, раскрытой, лежала книга, которую она читала на протяжении всего путешествия. Сам не понимая, зачем я делаю это, я протянул руку, взял книгу и посмотрел на заглавие. У меня в руках был экземпляр редкой, весьма любопытной и довольно-таки странной книги – «Размышлений» Деннекера. Один абзац на раскрытой странице был отчеркнут ногтем: «…может случиться с человеком и так, что на какое-то время душа его будет разделена с телесной оболочкой. Подобно тому как бегущий ручей, пресекая вдруг путь другого, более слабого потока, становится сильнее, так и родственные души, когда пути их пересекаются, сливаются в общую, в то время как тела их следуют предопределенными им путями. Но как происходит это, человеку познать не дано и никому не ведомо».
Смеркалось. Солнце скрылось за линией горизонта. Мисс Харфорд встала. Хотя было не холодно, ее знобило. Не доносилось ни дуновения: стоял мертвый штиль. Небо было безоблачным, но звезды еще не зажглись. Вдруг торопливый топот ног огласил палубу. Капитан, поднявшись снизу из своей каюты, присоединился к первому помощнику, застывшему у барометра. «О Боже!» – расслышал я его восклицание.
Час спустя все было кончено. Невидимый в темноте и брызгах разбушевавшейся стихии парусник поглотила морская пучина. Я сжимал в объятьях тело Жанетт Харфорд до тех пор, пока его не вырвал из моих рук водоворот тонущего судна. Сам же я спасся лишь потому, что привязал себя к обломку мачты.

* * *

Я очнулся. Вероятно, меня потревожил свет от лампы, светившей в глаза. Я лежал на койке в знакомой каюте. Напротив меня, на такой же койке, сидел мужчина. Он читал книгу. Судя по некоторому беспорядку в одежде, он собирался лечь спать. Вглядевшись, я узнал своего друга Гордона Дойла. Мы встретились с ним в Ливерпуле в день, когда он собирался отплыть в Америку. Он и уговорил меня отправиться вместе на пароходе «Прага». Помедлив минуту, я окликнул его по имени. Не поднимая глаз от книги, он что-то неопределенно пробормотал и перевернул страницу.
– Дойл… – повторил я. – Ее спасли?
Наконец-то он соизволил взглянуть на меня и рассмеялся, словно я его чем-то позабавил. Быть может, он посчитал, что я еще не совсем пришел в себя.
– Ее? Кого вы имеете в виду?
– Жанетт Харфорд!
Теперь пришел черед удивляться ему. Веселые огоньки исчезли из его глаз. Он взглянул на меня в глубоком изумлении, но ничего не сказал.
– Не надо говорить мне тотчас об этом, – попросил я его после паузы. – Ты расскажешь мне… не сейчас… потом. – Мгновение спустя я вновь спросил: – Что это за судно?
Дойл опять недоуменно посмотрел на меня, но теперь в его глазах вновь зажглись веселые искры:
– Вы находитесь на пароходе под названием «Прага». Упомянутое судно следует из Ливерпуля в Нью-Йорк. Увы, из-за поломки машины путешествие несколько затянулось, и в море мы уже почти три недели. В данной каюте в настоящее время находятся: пассажир парохода Гордон Дойл, – он наклонил голову, – а также сумасшедший по имени Уильям Джаррет. Оба джентльмена ступили на палубу корабля одновременно, но боюсь, вскоре совместному плаванию будет положен предел, поскольку у первого из упомянутых зреет возрастающее желание выбросить последнего за борт.
Шутливая тирада моего приятеля поразила меня. – Следует ли вас понимать таким образом, – проговорил я, поднимаясь с постели, – что я уже три недели нахожусь здесь, на этом пароходе?
– Почти три недели. Сегодня – третье июля.
– Я был болен?
– Чрезвычайно… – усмехнулся он. – Здоров как бык. К тому же не пропустили ни одного свидания за обеденным столом.
– О Господи, Дойл! Ничего не могу понять! Ради бога, пожалуйста, будьте серьезней. Разве меня не подобрали с разбитой бурей «Утренней зари»?
Выражение лица моего друга изменилось. Он молча наклонился ко мне и положил ладонь на мое запястье.
Минуту спустя он мягко спросил:
– Скажите, что вам известно о Жанетт Харфорд?
– Нет, сначала вы ответьте мне, что вам о ней известно, – произнес я.
Какое-то время Дойл пристально смотрел мне в глаза, видимо решая, как ему поступить, затем вновь уселся на свою койку:
– Почему бы и нет? Хранить тайну сейчас, вероятно, уже нет смысла. Я собираюсь жениться на Жанетт Харфорд. Мы встретились с ней год назад, в Лондоне, Знаете, ее семья – одна из наиболее состоятельных в Девоншире – была против нашего союза, и мы бежали – вернее, бежим. Спасаемся бегством с того самого дня, когда мы с вами вступили на борт этого корабля, а она и ее служанка – на палубу «Утренней зари», покинувшей Ливерпуль вскоре после нас. Опасаясь разоблачения, она не рискнула отправиться вместе со мной. Тогда мы решили, что Жанетт, для того чтобы избежать возможной слежки и вероятности быть узнанной, должна плыть на парусном судне. Теперь я очень беспокоюсь, что «Утренняя заря» придет в Нью-Йорк раньше нас, а бедная девочка даже не знает, куда ей идти. Поломка машины чрезвычайно задержала нас в пути.
Затаившись, я лежал на своей койке – так тихо, что едва дышал.
Дойл, похоже, забыл о моем существовании, его, казалось, нимало не интересовало, слушаю я его или нет, и после короткой паузы он продолжал:
– Между прочим, Харфорд – не ее фамилия. Жанетт – приемная дочь Харфордов. Она была еще совсем маленькой, когда лишилась родителей. Ее мать погибла на охоте – упала с лошади и разбилась. Отец с горя подвинулся рассудком и наложил на себя руки. Никто не хватился ребенка, и через некоторое время Харфорды удочерили ее. Так она и росла в полной уверенности, что она их дочь, а они – ее родители.
– Дойл, а что за книгу вы читаете?
– О, она называется «Размышления» и принадлежит перу некоего Деннекера, – ответил мой друг. – Довольно необычная книга. Жанетт где-то раздобыла два экземпляра и один дала мне. Хотите посмотреть?
Он бросил книгу мне на кровать, и та раскрылась при падении. На одной из страниц был отмеченный абзац:
«…может случиться с человеком и так, что на какое-то время душа его будет разделена с телесной оболочкой. Подобно тому как бегущий ручей, пресекая вдруг путь другого, более слабого потока, становится сильнее, так и родственные души, когда пути их пересекаются, сливаются в общую, в то время как тела их следуют предопределенными им путями. Но как происходит это, человеку познать не дано и никому не ведомо ».
– У нее был… гм… у нее весьма своеобразный, сказал бы даже, уникальный читательский вкус… – выдавил я из себя, пытаясь скрыть охватившее меня волнение.
– Пожалуй, вы правы. А теперь, я надеюсь, вы наконец объясните мне, откуда вам известно ее имя и что случилось с кораблем, на котором она плыла.
– Просто… вы говорили о ней во сне, – ответил я.
Неделю спустя «Прага» бросила якорь в нью-йоркской гавани. Но об «Утренней заре» никаких известий не было, и больше никто и никогда о ней ничего не слышал.

Загадочные исчезновения

Поле пересечь

Однажды июльским утром 1854 года плантатор по фамилии Уильямсон, живший в шести милях от города Селма в Алабаме, сидел на веранде собственного дома. Рядом с ним восседала супруга, а у нее на руках устроился их ребенок. Напротив дома раскинулась лужайка метров в пятьдесят шириной – она отделяла строение от проселка, который в здешних местах гордо именовался дорогой. За дорогой простиралось огороженное пастбище площадью в десяток акров – ровное и совершенно пустое: не было на нем ни деревца, ни скалы или холма – словом, ничего природного или рукотворного. За пастбищем виднелось поле, на нем с десяток рабов, занятых обработкой земли под взглядом надсмотрщика.
Отбросив окурок сигары, плантатор встал и сказал:
– Забыл переговорить с Эндрю по поводу лошадей.
Эндрю – так звали надсмотрщика.
Уильямсон двинулся по дорожке, посыпанной гравием. Он шел прогулочным шагом, не торопясь, сорвал по дороге цветок, пересек дорогу, дошел до ограды пастбища, где на минуту задержался, затворяя после себя воротину да приветствуя соседа, Ар-мора Рена, владевшего соседней плантацией. Тот проезжал мимо в коляске в сопровождении сына Джеймса, подростка тринадцати лет.
Когда они отъехали уже метров на двести, мистер Рен сказал сыну:
– Забыл сказать мистеру Уильямсону насчет тех лошадей.
Рен продал Уильямсону несколько лошадей, и нынче их должны были доставить, но по какой-то причине продавцу удобней было сделать это завтра, а не сегодня. Вознице приказали поворачивать и ехать назад. Экипаж развернулся, и все трое увидели Уильямсона, идущего не спеша по пастбищу. В этот момент одна из лошадей споткнулась и едва не упала. Но обошлось – животное восстановило равновесие, и в тот же момент Джеймс Рен закричал:
– Ой, папа! А где мистер Уильямсон?
Ответ на этот вопрос не является целью нашего повествования.
Мистер Рен дал довольно странные показания по этому делу – дал под присягой. Их стоит привести:
«Возглас моего сына заставил меня взглянуть туда, где я мгновением прежде видел Уильямсона (sic!), но там его не было, не было его и нигде вокруг. Не могу сказать, что в тот момент исчезновение человека меня сильно удивило или я проникся серьезностью произошедшего. Скорее случившееся меня просто озадачило. Сын, однако, был удивлен чрезвычайно и, пока мы не подъехали к воротам пастбища, все повторял и повторял на разные лады тот же вопрос. Мой чернокожий возница Сэм тоже был встревожен, и, пожалуй, даже еще сильнее сына, но скорее по причине его реакции, нежели потому, что мог что-то увидеть собственными глазами  [данное предложение в документе вычеркнуто]. Мы подкатили к воротам пастбища и вышли из повозки. Пока Сэм привязывал поводья к ограде, к нам подбежала миссис Уильямсон с ребенком на руках в окружении слуг. Она пребывала в крайнем возбуждении и кричала: 
– Он исчез! Он исчез! О Боже! Какой ужас! 
Что-то еще она выкрикивала, эмоционально и несвязанно, что конкретно – сейчас не помню. Но было у меня определенное впечатление, что речь шла не только об исчезновении мистера Уильямсона, хотя оно случилось прямо на глазах у его супруги, а о чем-то явно большем. Уж очень она была возбуждена, просто не в себе. Впрочем, чего ожидать при таких обстоятельствах! Нет, я не думаю, что она уже тогда лишилась рассудка. Никогда больше я не видел мистера Уильямсона и ничего о нем не слышал ».
Эти показания, как и следовало ожидать, почти по каждому из пунктов подтвердил другой очевидец (конечно, если данный термин здесь подходит) того, что произошло, – Джеймс Рен. Миссис Уильямсон, в силу понятных причин, не могла быть полноценным свидетелем, слуги – негры-рабы, – разумеется, тоже.
Юный Джеймс поначалу утверждал, что видел  само исчезновение, но в ходе судебного расследования уже не настаивал на этом. Никто из рабов, что трудились в поле, вообще не видели, что к ним направляется хозяин.
Ничего не дали и самые тщательные поиски – ни на плантации, ни в окрестностях, кои были обследованы самым тщательным образом. Следов мистера Уильямсона обнаружено не было.
До сих пор множество нелепых и ужасных небылиц по этому поводу бытуют в этой части штата среди чернокожих, но мы привели здесь только ту информацию, что известна, объективна и имеет отношение к делу.
После длительных судебных разбирательств был вынесен вердикт – считать Уильямсона умершим. С его имуществом поступили по закону.

Неоконченный забег

Джеймс Берн Уорсон был сапожником и проживал в Лемингтоне, графство Уорвикшир, Англия. Он держал небольшую лавку у дороги, что вела к Уорвику. Среди своих знакомых он слыл человеком честным и надежным, разве что любил иной раз заложить за воротник, но среди англичан его сословия большим грехом это не считается. Однако, выпив, способен был спорить о чем угодно и на что угодно. Случалось это довольно часто, и вот, приняв в очередной раз «на грудь», Джеймс начал хвастаться, какой он замечательный спортсмен, непревзойденный и неутомимый бегун. Результатом похвальбы стало совсем уж противоестественное пари: на соверен он поспорил, что пробежит без остановки от Ковентри и обратно. А до Ковентри было без малого сорок миль. Случилось это третьего сентября 1873 года. Уорсон решил спор не откладывать и бежать в тот же день. Человек, с которым он бился об заклад – имени его не запомнили, – должен был сопровождать бегуна на коляске. Компанию спорщику составили приятели: Барэм Уайз, драпировщик, и Хамерсон Бернз, фотограф, – они уселись рядом.
Несколько миль Уорсон прошел в очень хорошем темпе и без малейших признаков усталости – видно, и в самом деле был в неплохой форме, да и выпил совсем немного. Во всяком случае, алкоголь на его выносливости никак не сказался. Те трое, что ехали в коляске, держались чуть позади, но почти рядом, подбадривая бегущего шутками и прибаутками – настроение у всех было веселое. Внезапно – прямо посреди дороги, в десятке метров от экипажа, на глазах у приятелей (все трое смотрели на него!) – бегун, казалось, споткнулся, нырнул вниз головой, жутко закричал и… пропал! Он не упал на землю – он исчез, не успев ее коснуться!
И никаких следов пропавшего, как ни пытались, отыскать не удалось.
Далее события развивались следующим образом. Потоптавшись какое-то время на месте происшествия и кругом, троица вернулась в Лемингтон. Рассказали о произошедшем, без промедления были арестованы и отправлены в узилище. Но все свидетели считались гражданами добропорядочными, в склонности ко лжи никто из них замечен не был, а если и выпивали, то совсем чуть-чуть. В показаниях, данных ими под присягой, противоречий не обнаружили, да и оснований, чтобы выдвинуть против них обвинения, полиции также сыскать не удалось. Впрочем, общественное мнение по последнему поводу разделилось. Но если друзьям и было что скрывать, то способ, который они избрали, разумеется, способен поставить в тупик любого здравомыслящего человека.

По следам Чарльза Эшмора

Семейство Кристиана Эшмора, помимо него самого, включало жену, мать главы семьи, двух дочерей-подростков и сына шестнадцати лет. Обитали они в городе Трое, что в штате Нью-Йорк; считались людьми респектабельными и зажиточными, имели множество друзей, большинство из которых (если они читают эти строки) едва ли что-нибудь слышало о неординарной судьбе юного Эшмора.
В году 1871-м или 1872-м семья перебралась в Индиану, в местечко под названием Ричмонд, а оттуда год или два спустя переехала в штат Иллинойс – в Куинси Эшмор приобрел ферму. Там и обосновались. Рядом с жилищем бил родник, а потому в доме всегда была холодная и чистая вода, что, согласитесь, немаловажно в хозяйстве.
Вечером девятого ноября 1878 года, в районе девяти часов вечера, когда вся семья коротала вечер у очага, Чарли Эшмор взял жестяное ведро и отправился к роднику за водой.
Поскольку он не вернулся вскоре, семья забеспокоилась и двинулась к входной двери, через которую юноша покинул дом. Отец громко окликнул сына по имени, но ответа не получил. Тогда он засветил фонарь и в сопровождении старшей дочери Марты (она настояла на этом) отправился на поиски. Незадолго перед тем выпал легкий снежок, он припорошил тропинку, потому следы Чарли отпечатались отчетливо и были хорошо видны. По ним и двинулись. Но проделав примерно половину пути до родника – ярдов семьдесят, – отец, который шел впереди, вдруг остановился, поднял фонарь над головой и пристально вгляделся в темноту.
– Что случилось, папа? – спросила дочь.
А случилось вот что: цепочка следов, оставленных юношей, внезапно обрывалась, и впереди лежал чистый, нетронутый снег. Последний след был виден отчетливо – отпечатались даже шляпки сапожных гвоздиков. Мистер Эшмор взглянул наверх; шляпу при этом он снял и прикрыл ею фонарь. Небо было ясное – ни облачка, и звезды горели ярко, потому мысль, что вот именно в этом месте прошел снег и засыпал вдруг цепочку следов, идущую дальше, пришлось отвергнуть.
Обогнув по дуге следы сына (видимо, для того, чтобы изучить потом все поподробнее), мужчина пошел к роднику. Девушка двигалась следом, держась позади, напуганная и взволнованная. Ни слова по поводу того, что они увидели, сказано не было.
Дошли до источника. Его поверхность покрывал ледок. Стало ясно, что здесь – по крайней мере, последние несколько часов – никого не было.
На обратном пути к дому они отметили, что ни справа, ни слева никаких следов нет.
Наступившее утро и дневной свет не принесли ничего нового, кроме того, что округу укрыл неглубокий, ровный, нигде не потревоженный снег. Он лежал повсюду.
Четыре дня спустя измученная переживаниями мать юноши пошла к роднику за водой. Вернувшись, женщина сказала, что в том месте, где оборвалась цепочка следов сына, прозвучал его голос. Она позвала Чарли и услышала, как он отвечал, но не могла определить, откуда доносится звук: он шел с разных направлений – то оттуда, то отсюда, то справа, то слева, то раздавался позади, то звучал впереди. Так она и металась в разные стороны, пока не сдалась, побежденная усталостью и горем. Когда ее спросили, что говорил голос, она не смогла вразумительно ответить, хотя и утверждала, что отдельные слова слышала совершенно отчетливо.
Теперь уже все семейство собралось у злосчастного места, но никто ничего не услышал, а потому решили, что у матери галлюцинация, вызванная глубоким нервным расстройством.
Но позже голос слышали и другие члены семьи, и даже люди посторонние. Длилось это на протяжении нескольких месяцев с интервалами в несколько дней, и промежутки эти были разными – то день-два, то больше. И все, кто слышал, утверждали, что это точно был голос Чарли Эшмора. Другое дело, что доносился он издалека, звучал хотя и слабо, но отчетливо. И еще – никто не мог ни определить направление, откуда он доносится, ни воспроизвести слова, которые слышались.
Постепенно периоды тишины становились все продолжительнее, а голос с каждым разом все слабел и слабел. К середине лета он умолк окончательно. Если кто и знает, что случилось с Чарли Эшмором, так это, пожалуй, только его мать. Но она умерла.

Тела мертвецов

Кое-что о старухе Мэгон

Примерно в десяти милях к юго-востоку от городка под названием Уайтсбург, что в штате Кентукки, в небольшой долине среди Камберлендских гор, обитала немолодая уже женщина по имени Сара (хотя кое-кто звал ее Мэри) Мэгон. Хотя местность эта населена мало, но и здесь жила она уединенно: от ее дома, сложенного из бревен, до ближайшего обиталища определенно было мили полторы. Дом у нее был невелик – всего-то две комнаты. И стоял на опушке густого леса, который теснил жилище с трех сторон. Только входной дверью смотрел он на открытое пространство – расчищенный и ухоженный участок в пару акров или чуть меньше, на нем старуха занималась огородничеством.
Как и чем она жила, толком никто не знал, ибо слыла скрягой, да и скрытна была. Тем не менее изредка в местную лавку захаживала и что-то там покупала. Соседи у нее были люди невежественные, а потому некоторые считали ее ведьмой, но все были уверены, что старуха обладает некой сверхъестественной силой.
В ноябре 1881 года она умерла. Обнаружили это, по счастью, быстро: тело еще не остыло, когда в дом женщины забрел охотник. Он прикрыл дверь хижины и поспешил в поселок, чтобы сообщить о случившемся.
Сразу несколько человек (они жили по соседству) поспешили в дом Мэри Мэгон, чтобы подготовить все к погребению; еще больше пришло на следующий день. Принесли гроб и все, что было необходимо.
Среди тех, кто явился в числе первых, находился преподобный Элиас Этни, методистский священник из Уайтсбурга, он оказался в поселке по случаю. Ему и предстояло провести погребальную службу. Мистера Этни уважали. Он был, да и сейчас хорошо известен в Уайтсбурге и во всей округе как человек благочестивый и весьма образованный. Его принимают в лучших домах графства и к словам его всегда прислушиваются. Собственно, от него и исходят сведения, которые здесь приводятся. А они, в свою очередь, подтверждаются свидетелями: Джоном Хершоу, Уильямом С. Райтменом и Катариной Доуб – местными жителями.
Тело умершей старухи уложили на широкую доску, которую установили на два табурета в дальнем конце главной комнаты, напротив камина. В соответствии с местным обычаем покойника оставлять в одиночестве негоже. Потому рядом с усопшей остались бдеть те трое, что были уже упомянуты. Они расположились в стороне, у зажженного камина, сидели и вполголоса переговаривались. Горел огонь, потрескивали дрова, лампу не зажигали, немного света давали сполохи пламени очага.
Там, где сидели бдящие, было довольно светло, другая часть комнаты тонула в сумраке. Все было спокойно. До тех пор, пока мирную беседу внезапно не прервал какой-то шум. Он донесся оттуда, где лежал труп старухи, и заставил собеседников умолкнуть и повернуться. В темноте, подле бренных останков, они увидели две ярко горящие точки – кошачьи глаза. Сделать собеседники ничего не успели, разве что разом вскочили на ноги да хором вскрикнули… Большой черный кот прыгнул, вскочил на тело и вонзил клыки в ткань, прикрывавшую лицо покойницы. В тот же момент правая рука мертвеца взметнулась вверх, крепко схватила животное и швырнула его в сторону. Кот врезался в стену, упал на пол и, издав дикий вопль, выскочил в окно и исчез в темноте.
Увиденное, разумеется, глубоко потрясло и напугало тех, кто находился в комнате. Тем не менее, собрав силы, они приблизились к телу. Ткань, укрывавшая лицо, свалилась на пол, на щеке зияла рваная рана, правая рука безвольно висела, почти касаясь пола. Ни малейших признаков жизни они не увидели. Более того, на лбу, висках и шее отчетливо проступали трупные пятна. Тем не менее люди подняли тело, перенесли поближе к огню и попытались вернуть старуху к жизни, но тщетно.
Похороны решили отложить. Только на четвертый день, когда признаки разложения стали более чем очевидны, несчастную старуху похоронили.
– Думаю, тех, кто в ту ночь был рядом с покойницей, просто подвело зрение, – так заявил человек, которому священник рассказал приведенную историю. – Это кошка сбросила руку, когда в испуге прыгнула на стену, испугавшись криков.
– Отнюдь, – отвечал священник, – кисть была крепко сжата, длинные ногти даже впились в кожу, а когда мы разжали пальцы, то увидели изрядный клок черной кошачьей шерсти, вырванной с корнем.

Беспокойная покойница

Джон Хоскин, живший в Сан-Франциско, был женат. Супруга его была красавица, и он очень любил ее. Весной 1871года миссис Хоскин отправилась на восток, в город Спрингфилд, в Иллинойсе, чтобы навестить родственников. Но вот беда – через неделю после приезда она скоропостижно скончалась от болезни сердца. Во всяком случае, эту причину озвучил тамошний доктор. Супруга тотчас известили о потере, а он телеграфировал, чтобы тело жены отправили в Сан-Франциско. Тело поместили в цинковый гроб. По прибытии к месту назначения его вскрыли. Женщина лежала на правом боку, ноги слегка согнуты в коленях, левая рука на груди, а правая – с ладонью под щекой. Поза совершенно естественная – так часто спят дети, в такой позе обычно спала и покойная. Потому в письме, отправленном в Спрингфилд, мистер Хоскин совершенно искренне благодарил родственников за столь бережное отношение к его жене. В ответ он получил письмо от мистера Мартина Л. Уитни, отца покойной супруги. Тот утверждал, что в гроб его дочь положили совершенно обычным образом: она лежала на спине с руками, вытянутыми вдоль тела.
Тем временем гроб с телом покойной поместили в морг при кладбище, пока не будет готов склеп, в котором супруг хотел похоронить жену.
Все, что удалось узнать, чрезвычайно взволновало мистера Хоскина. Он, разумеется, обратил внимание и на совершенно естественную позу супруги, и на то, как безмятежно она лежала. Это исключало, что она находилась в коме, а потом очнулась и умерла от удушья. А потому мистер Хоскин горячо настаивал на том, что любимая жена его стала жертвой некомпетентности врачей и безрассудной поспешности.
Под воздействием указанных эмоций он вновь написал мистеру Уитни и со всей страстью излил на него свой ужас, горе и отчаяние.
Через несколько дней гроб решили открыть снова: появилась версия, что в дороге его могли вскрыть с целью грабежа. Последним обстоятельством действительно можно было объяснить изменения в положении тела. Ведь, в самом деле, самостоятельно повернуться в узком гробу почти невозможно.
Крышку сняли. Но это только умножило смятение и вызвало новый приступ ужаса: тело теперь лежало на левом  боку. Лежало неловко.
Живой человек так лежать не мог. На лице покойницы застыла маска боли и страдания. Правда, обнаружили, дорогие кольца на пальцах и другие украшения никто не снимал – все было на месте. Что касается мистера Хоскина, то он не смог совладать со своими эмоциями. К ним теперь еще добавилось и раскаяние, ведь он обидел многих. В общем, он сошел с ума. Его поместили в сумасшедший дом, где спустя несколько лет несчастный скончался.
Вызвали эскулапа – авторитетного судебного медика, чтобы тот осмотрел тело женщины и раскрыл-таки ее тайну. Он проделал все необходимые процедуры и пришел к однозначному выводу: женщина мертва. Никаких сомнений быть не может. Крышку водрузили на место. В третий и в последний раз.
– Разумеется, она мертва, – заявил врач. – Более того, мертва давно. У нее извлекли внутренности, а тело забальзамировали еще в Спрингфилде, перед отправкой в Сан-Франциско.

Загадка Чарльза Фаркуарсона

Однажды ночью – было это летом 1843 года в Филадельфии – Уильям Хайнер Гордон лежал в постели и читал при свече «Путешественника» Голдсмита. Время шло к одиннадцати. Комната располагалась на третьем этаже дома, в ней было два окна, которые выходили на Чеснат-стрит – одну из центральных улиц города. Балкона не было, как, впрочем, и на всем фасаде, только окна на гладкой кирпичной стене.
Почувствовав, что засыпает, Гордон отложил книгу в сторону, погасил свечу и повернулся на бок, но мгновение спустя (как он утверждал позднее) вспомнил, что забыл часы в кармане жилета, а они должны быть под рукой – он боялся проспать. Жилет висел на спинке стула в дальнем конце комнаты, подле окна.
Мужчина встал с постели и направился туда. Но дойти не смог – ногой зацепился за что-то тяжелое и упал на пол. Поднявшись, он зажег спичку и от нее – свечу. В центре комнаты лежал труп мужчины.
Гордон не был трусом, что он впоследствии недвусмысленно доказал своей доблестной смертью при штурме Чапультепека, но странное появление человеческого трупа на полу его комнаты, где, как он считал, за мгновение до этого ничего подобного не было и быть не могло, оказалось слишком тяжелым испытанием для его нервов. А потому он громко и пронзительно закричал.
Соседнюю комнату занимал Генри Гранье. Он еще не спал и немедленно бросился на крик. Попытался войти к соседу, но дверь была закрыта на задвижку, а Гордон слишком взволнован, чтобы открыть ее. Потому Гранье пришлось взломать замок.
Гордона арестовали и заключили под стражу. Провели тщательное расследование и установили все, что было можно установить. Подключились и газеты. Но все усилия полиции и репортеров ничего не дали – личность мертвеца так и не удалось выяснить. Врачи, привлеченные к дознанию, определили, что смерть неизвестного наступила по крайней мере за несколько часов до появления в комнате, но причину ее, тем не менее, объяснить не смогли. По их словам, исследованные ими органы находились в «рабочем состоянии». Иными словами – на момент смерти человек был здоров. Никаких следов насилия, а также воздействия ядов обнаружено не было.
Примерно девять или десять месяцев спустя Гордон получил письмо из Бомбея от своего приятеля Чарльза Ритчера. Тот сообщал о смерти их общего друга детства Чарльза Фаркуэрсона. В письмо был вложен также даггеротип покойного – его обнаружили среди оставшихся бумаг. Конечно, трудно в мертвеце признать живого человека и наоборот, но Гордон, разглядывая фотографию, не мог не заметить, что его детский приятель очень похож на мертвеца, что очутился ночью в его комнате. К тому же Ритчер сообщил дату и время, когда наступила смерть Фаркуэрсона. Загадочным образом она в точности совпала (Гордон, конечно, произвел поправку на время) с тем, когда тело возникло у него в спальне. Его друг описал и некоторые детали – в частности, положение тела их мертвого товарища. Странным образом эти детали тоже совпали.
О столь загадочных совпадениях Гордон сообщил товарищу в Бомбей.
Отвечая на послание, Ритчер писал:
«Ты знаешь, он переменил веру и стал здесь адептом зороастризма. А у них не принято придавать мертвецов земле. Тело относят в священное место, и там оно становится жертвой стервятников. Я сам видел, как труп отнесли в храм и положили на решетку в Башне Молчания в Бомбее. Я видел, как стервятники дрались подле его останков и жирели, поедая его плоть».
Тогда Гордон и его товарищи добились у властей разрешения вскрыть могилу таинственного покойника на городском кладбище. Они ее раскопали. Было видно, что захоронение не тронуто. Вскрыли крышку гроба. Открылся саван – он был густо покрыт плесенью. Но под саваном ничего не оказалось: ни тела, ни малейших его следов.

Умер и исчез

Случай, о котором пойдет речь, произошел 14 августа 1872 года в городе Ксения, штат Огайо. Джордж Дж. Рид, житель этого города, молодой человек двадцати одного года, утром, когда, как обычно, семья собралась к завтраку, вошел в столовую. Но вместо того чтобы сесть на привычное место возле входной двери, через которую вошел, отчего-то миновал его и направился через всю комнату к одному из окон. Зачем он это сделал – никто не понял. Под взглядами отца, матери, двух сестер и двоюродного брата, подростка пятнадцати лет, миновав обеденный стол, он сделал несколько шагов, а затем тяжело упал на пол – бездыханный! Его подняли, перенесли в спальню, где всей семьей попытались вернуть к жизни, но тщетно. Его так и оставили лежать на кровати, только, как и полагается в таких случаях, сложили на груди руки да прикрыли покрывалом тело и лицо покойного.
Немедленно послали за врачом – за ним побежал мальчик. Тот прибыл минут через двадцать. Позднее он вспоминал – помнил отчетливо, – все рыдающее семейство (отец, мать, обе сестры) находилось в смежной со спальней сына комнате. Дверь последней была закрыта. Никакого иного входа в спальню не было, и попасть в нее можно было только через упомянутую дверь. Как только доктор вошел, отец покойного отворил ее. Первое, что увидел врач, – горка одежды на полу. Затем он перевел взгляд на кровать. Под покрывалом угадывались очертания тела; еще отчетливее проступало лицо – как всегда у мертвецов: линии лба, надбровных дуг, провалившихся глазниц, затвердевшего и заострившегося носа, подбородка… Доктор подошел и приподнял ткань. Под ней ничего не было. Он сорвал покрывало полностью… Ничего. Пустота.
Следом за врачом в комнату вошла и вся семья.
Увиденное, мягко говоря, совершенно ошеломило их, в немом изумлении они смотрели друг на друга, их взгляды перебегали с лица доктора на кровать и снова на доктора. Они даже перестали плакать. Через мгновение врачебная помощь понадобилась уже всем трем дамам.
Состояние отца семейства было едва ли лучше: он замер в ступоре, устремив пустой взгляд в пространство, что-то бормоча…
Приведя женщин в чувство, врач подошел к единственному окну. Оно выходило в сад и было заперто: верхняя часть рамы изнутри крепилась болтом к нижней.
Расследование ничего не дало – никаких улик, примет, следов… зацепиться было не за что. Разбиралась полиция, врач провел собственное расследования, пытались и другие. Но тщетно.
Джордж Рид умер, а затем исчез. Вот и все, что известно по сей день.

Холодная ночь

Первый день сражения у Стоун-ривер отгремел, завершившись для армии федералов фиаско. За исключением позиций на крайнем левом фланге, которые удалось сохранить, противник потеснил их повсюду. Потрепанные и разрозненные цепи залегли за железнодорожной насыпью. Только здесь они смогли прийти в себя и организовать оборону: укрывшись за полотном, как за бруствером, последние несколько часов отражали атаки противника. Отступать было некуда – позади открытое пространство, лишь кое-где утыканное валунами, а между ними мертвые тела солдат армии северян. Но их хотя бы пытались убрать. Перед насыпью тел было куда больше: вперемешку здесь лежали федералы и конфедераты. Их не трогали.
Среди мертвецов, что оказались за нашими спинами, лежал сержант федеральной армии – пуля попала ему в лоб, прямо в середину. Один из наших хирургов, скорее всего из праздного любопытства, а может быть, для того чтобы развлечься самому и позабавить офицеров (чем-то надо было разрядить гнетущую атмосферу в моменты затишья), взял зонд и покопался в голове убитого.
Тело лежало навзничь, с задранным кверху подбородком и раскинутыми в стороны конечностями. Оно закоченело и затвердело, как сталь. Иней покрывал лицо, густо выбелив волосы, бороду, брови и ресницы. Кто-то, скорее всего движимый христианским милосердием, не пожалел одеяла и прикрыл им труп, но с наступлением ночи похолодало еще сильнее, и одеяло вернули – мы лежали, укрывшись им.
Было приказано соблюдать полную тишину, и мы лежали молча. Если и доносились какие-то приглушенные звуки, то или от сторожевого охранения, выдвинутого в сторону противника, или, наоборот, из тыла – приглушенное ржание лошадей да скрип повозок, увозивших раненых. Говорить запретили. Разводить огонь нельзя. Чиркнуть спичкой, чтобы разжечь и закурить трубку, – серьезное преступление, которое наверняка не осталось бы безнаказанным.
Тех, кому холод не давал спать, сотрясала крупная дрожь, но они переносили это молча – лежа, полулежа, сидя. Солдаты страдали, но никто не жаловался. Каждый потерял в тот день друзей или приятелей, и все ждали, что завтра смерть придет за ними.
Это я говорю к тому, что никто бы не подумал в эти трагические часы разыграть кого-то, отмочив кощунственную шутку.
Когда начало светать, небо было по-прежнему ясно.
– Будет теплый день, – произнес мой товарищ, выбираясь из-под одеяла и вглядываясь в предрассветную хмарь. – Давай-ка вернем бедолаге его одеяло.
Мертвый сержант, разумеется, был там же, что и накануне, – в двух метрах от нас. Но поза его изменилась: теперь он не лежал навзничь, а сидел – колени поджаты к груди. Руками он держался за ворот, плотно прижимая его к горлу. Воротник скрывал уши. Плечи подняты, голова втянута, подбородок уперся в ключицы. Без сомнения, это была поза человека, страдающего от жестокого холода. Он был, конечно, мертв. Но если бы не ужасная рана в центре лба, можно было подумать, что он умер от холода.

Жертва привычки

В один прекрасный день в Хоули-Бар, лагере золотоискателей неподалеку от Вирджиния-сити в Монтане, картежный шулер по прозвищу Грей Хэнк (на самом деле его звали Генри Грэм, но об этом едва ли кому-то было известно) повстречал старателя по фамилии Дрейфус и пригласил его выпить. Прошлым вечером между ними вышла ссора из-за карт, и приглашенный подумал, что Хэнк решил помириться, а потому с радостью согласился. Они встали у стойки, заказали виски, и в тот момент, когда Дрейфус, задрав голову, вливал в себя содержимое стакана, Хэнк его застрелил. Случилось это в 1865 году.
Не прошло и часа после убийства, как Грэм оказался в руках местных виджилантов, и в тот же вечер, на закате, после справедливого, хотя и очень скорого и, разумеется, совершенно неофициального суда, был повешен на суку большого дерева, которое росло на возвышенности. Из любой точки лагеря его было прекрасно видно.
Первоначально его хотели просто вздернуть, как в таких делах и принято. С этой целью веревку с петлей перебросили через сук, а десяток пар рук держали с другого конца: после того как шея преступника окажется в петле, они должны были резко натянуть ее, т. е. вздернуть убийцу. Но по какой-то причине на этот раз от обычного плана отказались. Длинный конец закрепили, обернув его вокруг дерева, жертву водрузили на спину лошади, надели петлю, а потом стегнули животное хлыстом по крупу. Лошадь рванулась вперед, а жертва осталась на месте, раскачиваясь в петле. Длилось это недолго, и вскоре ноги преступника замерли дюймах в двадцати от поверхности земли.
Через полчаса повешенного решили снять с дерева. Большая часть толпы зрителей к этому времени еще не разошлась.
Тот, кто руководил всей процедурой суда, а затем и казни, махнул рукой. Конец веревки, обмотанный вокруг дерева, освободили, двое мужчин взялись за него и стали медленно отпускать. Делали они это осторожно – так, чтобы тело не рухнуло вдруг на землю. Но, едва ноги мертвеца коснулись земли, как тут же пришли в движение и быстро понесли его в сторону толпы. Это было кошмарное зрелище: голова беспорядочно болталась из стороны в сторону, язык высунулся наружу, на губах пузырилась густая кровавая пена, глаза вылезли из орбит, и все это на распухшем багровом мертвом лице. К тому же шею продолжала туго стягивать веревка, а ее длинный конец волочился по земле.
Толпа прянула назад, люди беспорядочно побежали, спотыкаясь и падая, отчаянно ругаясь. А на них наступал мертвец, сталкиваясь с живыми, сбивая их с ног. Он двигался быстро, но странно: так высоко задирал колени, что при каждом шаге они ударяли его в грудную клетку, – он даже не шел, а словно подпрыгивал; при этом высунутый язык мотался из стороны в сторону, а пена хлопьями летела с чудовищно-опухших губ. Сгущающийся сумрак усугублял ужасную картину, и люди бросились бежать без оглядки.
Но не все бежали прочь. Разрезая толпу, в противоположном направлении двигалась высокая мужская фигура. Это был доктор. Его звали Арнольд Спайр. За полчаса до этого вместе с двумя своими коллегами он констатировал смерть преступника, а затем, сочтя свою миссию исполненной, ретировался. Теперь он шел прямо к тому, от кого в панике бежали, двигаясь спокойно и расчетливо. Он внимательно следил за хаотичными движениями мертвеца и, как только случай представился, схватил его и повалил на землю. Несколько мужчин, увидев, что делает доктор, бросились к веревке, волочившейся по земле, и вцепились в нее с тем, чтобы привязать конец к дереву. Но нужды в этом не было: доктор при помощи ножа уже освободил от нее шею казненного. Теперь тело лежало на спине, руки были сложены на груди, подбородок устремлен вверх, незрячие глаза – к уже разгоравшимся на небосклоне звездам. Оно было совершенно неподвижно, как и подобает после смерти. Беглый осмотр установил – палачи сделали свою работу качественно: шея у трупа была сломана.
– Свежий мертвец еще хранит привычки живого, – с усмешкой произнес доктор. – Тело надо положить на землю. Тогда и хлопот не будет. А если вы его поставите на ноги, оно пойдет, а то еще и побежит. Впрочем, вы это и сами видели…

О призраках и привидениях

Особые отношения, связывающие меня с автором историй, с которыми предстоит познакомиться читателю, настоятельно требуют умолчать об обстоятельствах, при которых я стал обладателем этих бумаг. Кроме того, мои собственные знания о предмете столь ничтожно малы, что я не отважусь утверждать, верит или нет сам автор в то, о чем рассказывает. Конечно, сомнения и вопросы подобного рода неизбежны: такие истории всегда вызывают недоверие. Однако безыскусный стиль, лишенный ненужной вычурности и аффектации, прямая и честная манера повествования невольно внушают доверие. В свою очередь и я, доводя эти записи до читателя, стремился избежать ненужного вмешательства в авторский текст, хотя, не скрою, случалось, такое желание посещало меня. Но каждый раз я не поддавался соблазну, поскольку мое участие могло сообщить более близкое отношение к работе, нежели я имел на то право и основание.
Амброз Бирс 

Случай с повешенным

Старика по имени Дэниел Бейкер, а жил он в штате Айова поблизости от городка под названием Ливан, соседи заподозрили в убийстве бродячего торговца-коробейника, который напросился к нему однажды переночевать. Случилось это в 1853 году – в те времена, когда торговля вразнос на Западе была делом куда более обычным, нежели в наши дни, хотя и была сопряжена с определенным, порой даже весьма серьезным риском. Бродячим торговцам со своими коробами в погоне за прибылью приходилось скитаться по дорогам и без дорог, поневоле полагаясь на гостеприимство местных обитателей. Им случалось сталкиваться с разными людьми, среди которых попадались и отъявленные негодяи, способные на многое – в том числе и на убийство. Бывало, что торговец с опустевшим коробом и туго набитым кошельком заходил в уединенную обитель такого чудовища и… больше никто и никогда его не видел. В таком злодействе и заподозрили «старикашку Бейкера», как все его в округе называли. (На Западе с явным пренебрежением так называют тех, кто с возрастом не остепенился и не сумел обрести должного уважения: таких даже возрастом не преминут попрекнуть.) Коробейник вошел в его дом и обратно уже не вышел. Вот и все, что было известно.
Семь лет спустя преподобный Каммингз – местный баптистский священник – проезжал однажды ночью мимо фермы Бейкера. Было не слишком темно: светила луна, а над землей стелилась туманная дымка. Мистер Каммингз, человек жизнерадостный, насвистывал незамысловатую мелодию. Время от времени он прерывался, чтобы поговорить со своей лошадью и ободрить ее. Наконец он подъехал к мосту, переброшенному через небольшую сухую лощину, бывшую прежде руслом ручья, и неожиданно увидел фигуру человека, стоявшего на мосту. Силуэт был отчетливо виден на фоне затянутого сероватой дымкой леса. За спиной у незнакомца был большой короб, а в руках тяжелая палка – настоящий бродячий торговец. Но вид у путника был совершенно отрешенный – как у лунатика.
Поравнявшись с ним, мистер Каммингз придержал лошадь, вежливо поздоровался и пригласил к себе в коляску. «Если вам со мною по пути», – добавил священник. Человек поднял голову, посмотрел ему прямо в глаза, но ничего не ответил и никаких действий не предпринял. Преподобный с добродушной настойчивостью повторил приглашение.
В ответ неизвестный, не вымолвив ни слова, вытянул правую руку и указал куда-то вниз. Поскольку он стоял у самого края моста, значит, он показывал под мост. Каммингз посмотрел туда, куда было указано, но, кроме сухого русла, ничего необычного не увидел. Он вновь взглянул на незнакомца, но… тот исчез. Лошадь, которая и без того все время заметно нервничала, внезапно сильно вздрогнула от испуга и понесла.
Когда священник наконец совладал с лошадью, его коляска была уже на гребне холма в доброй сотне метров от моста. Мистер Каммингз оглянулся назад и вновь увидел фигуру – на том же самом месте и в той же позе, где и прежде. Только тогда он впервые осознал, что дело тут явно нечисто, и понесся домой во весь опор – с максимальной скоростью, на которую его лошадь была только способна.
Когда он добрался, то сначала рассказал о своем приключении домашним, а на следующее утро, в компании соседей – Джона Уайта Корвелла и Эбнера Райзера, – вернулся к месту загадочных событий. Там они нашли тело старикашки Бейкера – тот висел в петле на одной из балок моста, точно под тем местом, где стоял призрак.
Густой слой пыли, покрывавший настил моста, был увлажнен туманом. Единственные следы, которые им удалось отыскать, оставили лошадь и повозка мистера Каммингза.
Когда тело удавленника начали снимать с балки, тем, кто это делал, пришлось влезть на откос близ моста. Земля там была рыхлой, к тому же дожди смыли часть почвы и обнажили человеческие кости, которые и были немедленно обнаружены. Их удалось опознать – они принадлежали исчезнувшему бродячему торговцу.
По каждому случаю произвели специальное дознание, в результате которого пришли к выводу, что Дэниел Бейкер наложил на себя руки в состоянии умопомрачения, а Сэмюэл Морриц был убит лицом или лицами, личность которых следствию не известна.

Холодный поклон

Эту историю в свое время поведал мне мой приятель, ныне покойный Бенсон Фоули из Сан-Франциско:
«Летом 1881 года я встретил человека по имени Джеймс Конвей. Сам он из города Франклин в штате Теннесси, а в Сан-Франциско его привели больные легкие, которые он надеялся у нас подлечить. Он привез мне рекомендательное письмо от Лоуренса Бартинга. В годы Гражданской войны мы с капитаном Бартингом сражались на стороне северян и потому хорошо я знал его. По завершении войны он обосновался во Франклине, где, насколько мне было известно, вскоре преуспел в качестве адвоката. Я всегда считал Бартинга истинным джентльменом, человеком по-настоящему честным и благородным, и потому та дружеская интонация, с какой он писал в своем письме о Конвее, была для меня лучшей рекомендацией этому человеку.
Однажды за обедом Конвей рассказал, что их с Бартингом связывает весьма необычная клятва: тот из них, кто умрет прежде, должен связаться со своим живым другом, причем таким образом, чтобы сомнений в том, что это знак «с того света», не оставалось. Выбор способа связи оставался за покойным. Последнее уточнение показалось мне мудрым. Кто, в самом деле, знает, что ждет нас «там»?
Через несколько дней после обеда, когда и состоялся разговор, в котором Конвей упомянул о договоренности, я встретил его на улице. Он медленно шел вниз по Монтгомери-стрит и был, судя по всему, погружен в глубокие размышления. Он приветствовал меня, холодно наклонив голову, и словно не заметил протянутую мной руку. Не скрою, я был удивлен и несколько задет его поведением. На следующий день я встретил его в холле Палас-отеля и, видя, что он намерен так же, как вчера, кивнуть мне и выйти вон, встал у него на пути. Поприветствовав его самым дружеским образом, я спросил напрямую, чем обязан такой внезапной к себе переменой. На мгновение он замешкался, но, вероятно, прочитав в моих глазах искреннее недоумение, ответил:
– Не думаю, мистер Фоули, что могу далее настаивать на продолжении нашей дружбы, поскольку с недавних пор мистер Бартинг, судя по всему, отказал мне в своей. Не могу, правда, понять, почему так случилось. Если он еще не сообщил вам причину, то, вероятно, скоро сделает это.
– Но мистер Бартинг ничего такого мне не писал, – ответил я.
– Ничего не писал? – изумленно переспросил Конвей. – Но он сейчас находится здесь, в Сан-Франциско. Я вчера встретил его. Минут за десять до вас. Я поздоровался с вами точно таким же образом, как и он со мной. Более того, сегодня я встретился с ним ровно час с четвертью тому назад. И вновь он едва кивнул мне и прошел мимо. Я никогда не забуду, как гостеприимно вы меня встретили. Но теперь, увы, до свидания или – если угодно – прощайте.
Случившееся вновь подтвердило мое мнение о мистере Конвее как о человеке высоких моральных качеств и весьма щепетильном.
Поскольку у меня нет тяги к театральным эффектам, я вам сразу скажу, что к тому времени Бартинга уже не было в живых. Он умер в Нэшвилле за четыре дня до нашего разговора. Я сообщил Конвею о смерти друга и показал письма, извещавшие об этом прискорбном событии. Он был так чистосердечно и глубоко поражен известием, что это полностью развеяло мои сомнения в его искренности.
– Поразительно, – произнес Конвей, подавив волнение. – Похоже, я все-таки обознался и принял за Бартинга совершенно другого человека. Потому он и ответил так холодно на приветствие совершенно незнакомого ему человека: просто кивнул и прошел мимо. Теперь-то я припоминаю, что у него не было усов, как у Бартинга.
– Безусловно, это был другой человек, – согласился я, и больше мы никогда не говорили на эту тему. Но в кармане у меня лежала фотография Бартинга. Вдова покойного вложила ее в письмо с извещением о смерти мужа. Фото было сделано за неделю до его смерти, и на нем он был без усов».

Депеша

Лето 1896 года Уильям Холт, преуспевающий промышленник из Чикаго, провел в провинции – в маленьком городке в центральной части штата Нью-Йорк, название которого, к сожалению, не удержалось в памяти автора этих строк. У мистера Холта были, что называется, «нелады с супругой». Они расстались примерно за год до описываемых событий. Потому ли, что «нелады» эти объяснялись чем-то большим, нежели обычное несходство характеров, или потому, что Уильям Холт был просто человеком необщительным, тем не менее ясно, что он не страдал пороком излишней доверчивости и не считал необходимым раскрывать обстоятельства своей личной жизни. Все-таки случай, что произошел с ним тем летом и о котором речь пойдет ниже, стал известен со слов мистера Холта по крайней мере одному человеку. Он-то и поведал мне эту историю. Сейчас этот господин живет в Европе, и потому нет необходимости раскрывать его имя.
Однажды вечером, выйдя из дома своего брата, которого навещал, мистер Холт решил прогуляться в окрестностях городка. Вполне вероятно – в связи с событиями, о которых идет речь, любые предположения допустимы, – что сознание его полностью было поглощено размышлениями о семейных неурядицах и мысли сосредоточены на тех горестных изменениях, что перевернули его жизнь. Но какие бы думы ни одолевали этого человека, они настолько захватили его, что он не замечал ни течения времени, ни того, куда несут его ноги. Единственное, что смутно было доступно сознанию, – он давно миновал городскую черту и, блуждая в безлюдной местности, вышел на незнакомую дорогу. Сейчас Холт шел по ней, и она совершенно не напоминала ту, по которой он покинул город. Короче говоря, он заблудился.
Осознав наконец, что с ним произошло, Холт рассмеялся: центральную часть штата Нью-Йорк трудно назвать местностью, полной неожиданностей и опасностей, едва ли кто-нибудь мог здесь по-настоящему заблудиться. Он повернул обратно и пошел тем же путем, которым, как ему казалось, пришел. Но, не пройдя и десятка шагов, стал замечать, что постепенно пейзаж вокруг него принимал все более отчетливые очертания – светлело. Все было залито мягким, красным светом, и шел он откуда-то из-за спины: Холт видел свою тень, четко очерченную перед ним на дороге. «Всходит луна», – произнес он вслух. Но затем вспомнил, что поскольку сейчас фаза молодой луны, то всходить она никак не может и в это время должна быть невидима. Он остановился и повернулся кругом, пытаясь отыскать источник света, разгоравшегося все ярче. Тень повернулась следом и вновь очутилась на дороге перед ним. Свечение все также исходило откуда-то из-за спины. Он не понимал, что происходит, и это обескураживало. Вновь он повернулся, затем еще и еще, последовательно поворачиваясь к одной, другой, третей сторонам горизонта. Но всегда тень лежала перед ним, и всегда свет изливался откуда-то позади него, «ровный и кроваво-красный» – так он определил его оттенок.
Холт был удивлен – «ошеломлен», рассказывая, он употребил именно это слово, – но явно не утратил естественного интереса к непонятному явлению, свойственное любому просвещенному человеку. Для того чтобы хотя бы приблизительно определить интенсивность света, чья природа и причина так и не открылись ему, он вынул часы, гадая, сможет ли разглядеть цифры на циферблате. Они были легко различимы: часовая стрелка показывала двенадцатый час, минутная остановилась на пяти. 23 часа 25 минут – таково было точное время.
В тот же момент загадочный свет неожиданно вспыхнул с особой силой – почти ослепляющей яркостью, заливая все небо, гася звезды и отбрасывая на дорогу чудовищную тень, в которой с трудом угадывались очертания его фигуры. В том неземном сиянии, неподалеку от себя, но не на поверхности, а относительно невысоко в воздухе, он увидел фигуру своей жены, она была одета в ночную сорочку и прижимала к груди их ребенка. Ее глаза застыли на его лице с выражением, которое впоследствии он не мог назвать иначе, чем «не из этой жизни».
Вспышка пламени была мгновенной – вспыхнув, она погасла, и наступила тьма, непроницаемая для взгляда, но призрак какое-то время спустя был еще виден – белый и неподвижный. Затем довольно быстро, но как-то неуловимо постепенно он поблек и исчез, растворился, подобно тому, как исчезает яркий образ на сетчатке глаз вскоре после того, когда закроешь их. Нечто странное, но не замеченное им сразу было в том видении. Лишь позднее, восстанавливая в памяти исчезнувший образ, он припомнил, что видел только верхнюю часть фигуры, нижняя была как бы обрезана, ее не было видно.
Внезапно наступившая темнота не была полной, и постепенно из мрака проступили все детали пейзажа…

* * *

Только рано утром Уильям Холт начал приходить в себя. Сознание постепенно возвращалось, и он обнаружил, что движется по дороге ведущий в поселок со стороны противоположной той, откуда он его покинул. Вскоре он уже стоял у дома брата, и тот едва узнал его в изможденном, седом, как лунь, человеке с безумным взглядом. Выслушав бессвязный рассказ о событиях минувшей ночи, он произнес:
– Иди, отдохни, бедолага. Подождем известий. Если что-то действительно случилось, мы скоро узнаем об этом.

* * *

Час спустя принесли телеграмму из Чикаго. Дом Уильяма Холта сгорел. Его жена, застигнутая огнем, пыталась спастись, но пламя пресекло ее попытку. С ребенком в руках она бросилась наверх, на второй этаж, и подбежала к окну. Здесь она стояла – с застывшим взглядом, устремленным вдаль, безмолвная, по-видимому, с помутившимся рассудком. Едва только прибыли пожарные с приставной лестницей, пол рухнул, и никто их больше не видел. Это случилось в 23 часа 25 минут – таково было точное время.

Арест

Оррин Брауэр из Кентукки убил своего шурина, но ему удалось ускользнуть из рук правосудия. Он бежал из тюрьмы, где сидел, ожидая суда. Оглушил охранника железным прутом, забрал у него ключ, отомкнул входную дверь и растаял в темноте ночи. У стража не было оружия, следовательно, и Оррин оказался безоружным: вновь обретенную свободу защитить ему было нечем. Благополучно покинув город, он безрассудно ринулся в лес. Случилось это давно – в те времена окрестности были куда более дикими, чем теперь.
Ночь опустилась темная: ни луны, ни звезд. Брауэр никогда здесь не бывал, местности, естественно, не знал, а потому заблудился. Он даже не мог сказать, удаляется он от города или, наоборот, возвращается к нему. А это, согласитесь, для Оррина Брауэра было немаловажно. В любом случае, он наверняка знал, что время работает не на него: вот-вот толпа горожан со сворой собак отыщет след и сядет ему на хвост, и тогда шансы на спасение будут совсем невелики. Понятно, помогать преследователям он не собирался. Даже один лишний час на свободе – великая ценность!
Вдруг, неожиданно для себя, он вышел из леса и очутился на заброшенной дороге. Но, едва ступив на нее, он замер – неподалеку, во мгле, он увидел фигуру: там стоял человек – безмолвно и неподвижно. Первым порывом беглеца было рвануться обратно в лес, но он подавил его, поскольку, как он объяснил позднее, знал, что его тотчас «нашпигуют свинцом». И он застыл на месте. И вот двое стоят напротив друг друга – неподвижные, как деревья. У Брауэра при этом сердце колотится как сумасшедшее. У другого… Сие неизвестно.
Мгновение спустя – а может быть, и час спустя – из-за туч вышла луна, и беглец увидел Зримое Воплощение Закона: тот, кто стоял напротив, преграждая ему путь, подняв руку, властно указывая Брауэру за спину. Он понял. Повернувшись спиной к тому, кто пленил его, преступник покорно поплелся по дороге. Он не смотрел по сторонам. Он едва осмеливался дышать: затылок и спина буквально ныли – так и ждал, что вот-вот в них вопьется обжигающий рой свинца. Из преступников, которым суждено было оказаться на виселице, Брауэр был, пожалуй, одним из самых дерзких. Во всяком случае, то, как он убил своего шурина, это доказывает. Но не место говорить об этом здесь – в суде все это разбиралось. Стоит, правда, сказать: хладнокровие не спасло его шею от веревки. Но тут уж ничего не поделаешь: когда храбрец повержен, он покоряется. Так и шли они по заброшенной дороге через лес, приближаясь к тюрьме. Только раз Брауэр решился обернуться – один раз, когда сам находился в тени и знал, что тот, другой, на освещенном луной отрезке.
Преступник оглянулся и увидел, что пленил его Бертон Дафф, тюремный охранник, он был бледен как смерть, и лоб его пересекал багровый рубец – след от стального прута, которым был нанесен удар. Больше Оррин Брауэр назад не оборачивался.
Наконец они вошли в город. Окна во всех домах горели светом, но улицы были пустынны. Мужчин в городе не было, остались только женщины и дети. Пленник двинулся прямиком к тюрьме. Он подошел к главному входу, взялся за ручку тяжелой железной двери, сам, не дожидаясь приказа, толкнул ее и очутился в окружении десятка вооруженных людей. И тогда он оглянулся. Но позади никого не было.
На столе, в коридоре тюрьмы, лежало мертвое тело Бертона Даффа.

Истории, которых не могло быть

Похороны Джона Мортонсона

Джон Мортонсон умер. Все реплики, отведенные ему в трагедии под названием «Жизнь человека», были произнесены, и он оставил сцену.
Его тело покоилось в красивом, красного дерева гробу, в крышку которого было врезано стеклянное оконце. Во всех приготовлениях к похоронам чувствовались столь искренние забота и участие, что, если бы покойный знал об этом, он наверняка остался доволен. Лицо его, различимое сквозь стекло, не отталкивало. Напротив, на нем замерла легкая усмешка – смерть наступила внезапно и безболезненно и потому не исказила его настолько, чтобы мастера похоронных дел не смогли придать ему присущее моменту выражение.
В два часа пополудни должны были собраться друзья, чтобы отдать дань памяти тому, кто теперь не нуждался ни в друзьях, ни в уважении. То той поры каждые несколько минут осиротевшие члены семьи сменяли друг друга, рыдая над бренными останками усопшего, чье лицо было едва различимо сквозь стекло. От рыданий им не становилось легче, не легче было и Джону Мортонсону; но в присутствии смерти разум и здравый смысл безмолвствуют.
Когда сравнялось два часа, собрались друзья, и каждый произнес те слова безутешным родственникам, которых от них требовала обстановка. Затем все торжественно расселись вдоль стен комнаты, отчетливо сознавая важность своего участия в церемонии похорон. Вскоре пришел священник, который в силу своего сана и положения мог рассчитывать на особое к себе отношение, и все внимание переключилось на его персону. Следом явилась вдова, и ее стенания огласили комнату. Она подошла к гробу и прижалась лицом к холодному стеклу, но через мгновение была взята под руки и посажена на стул рядом с дочерью. Печально и тихо слуга всевышнего начал свой панегирик усопшему, и скорбный глас его, сливаясь со стенаниями (вызвать и продлить кои на самом деле и было его целью), то повышался, то стихал, будто надвигаясь и отступая, подобно шуму морского прибоя. И пока он говорил, хмурый день стал еще сумрачнее, облака растянулись по небу, и было отчетливо слышно, как упали несколько капель дождя. Казалось, сама природа оплакивала Джона Мортонсона.
Когда святой отец закончил свою хвалебную речь, была прочитана молитва, певчие затянули свой гимн, а те, кому предстояло нести гроб, заняли свои места подле. Как только замерли последние звуки гимна, вдова метнулась к гробу, рухнула на него и истерически зарыдала. Однако постепенно, уступая уговорам, она понемногу успокоилась; священник, обняв ее за плечи, хотел было уже отвести ее от гроба, и в этот момент она обернулась и бросила последний взгляд на лицо усопшего под стеклом… и сразу вскрикнула, вскинула руки и с воплем стала заваливаться назад, а затем рухнула без чувств.
К гробу бросились родственники, за ними – друзья, и, когда часы на камине медленно и торжественно пробили три раза, все они, столпившись и застыв в изголовье, смотрели на лицо покойного Джона Мортонсона.
Затем они стали отворачиваться, многие чувствовали тошноту и головокружение. Некто, потрясенный ужасным зрелищем, опрометью сделал шаг не туда и случайно налетел на гроб. Причем сделал это с такой силой, что сбил одну из подпорок, на которых тот покоился. Гроб упал на пол, стекло от удара разбилось в осколки.
Из зияющей пробоины медленно вылез кот, прежде принадлежавший покойному Джону Мортонсону. Помедлив, он лениво спрыгнул на пол, уселся, затем спокойно, не торопясь, вымыл лапами обильно перепачканную чем-то темно-красным мордашку. И с достоинством удалился из комнаты.

Человек с двумя жизнями

Эту странную историю рассказал мне Дэвид Уильям Дак. По его словам, она приключилась с ним самим. Дак – человек весьма преклонных лет, живет в городке Аврора, что в Иллинойсе, и там его все уважают. Хотя за глаза и называют не иначе как «Мертвый Дак».

* * *

«Осенью 1866 года я служил рядовым в восемнадцатом пехотном полку. Моя рота была одной из тех, что дислоцировались в форте Фила Кирни под командой полковника Кэррингтона. Жители нашей страны более или менее знакомы с историей гарнизона, в частности с той резней, что учинили сиу. Из отряда в восемьдесят с лишним солдат и офицеров никто не уцелел. А все из-за одного смелого, но не очень умного, можно сказать, безрассудного капитана Феттермана. Он, понимаете ли, решил не выполнять приказ. Когда это произошло, я как раз пытался пробиться с важным донесением в Форт-Смит, в горах Биг-Хорн. Вся округа там буквально кишела враждебно настроенными индейцами, потому я шел ночью, а с рассветом скрывался, где только мог. Для успеха дела шел пешком, вооруженный винтовкой Генри и имея в ранце запас провизии на три дня.
Первая ночь путешествия закончилась благополучно, но мне нужно было отсидеться днем, и я нашел место, которое в предутреннем сумраке показалось узкой тесниной между рядами каменистых холмов. На сухом дне высились нагромождения огромных валунов, скатившихся со склонов. За одним из них, в зарослях кустарника, я уладил себе на день лежбище и вскоре заснул. Мне казалось, что я только сомкнул глаза, но, когда проснулся, было уже около полудня. Разбудил меня выстрел из винтовки: пуля ударила в камень в аккурат над моей головой.
Меня выследили индейцы и теперь почти окружили. Индейца, стрелявшего в меня, я приметил на недальнем холме – его выдал дымок от выстрела. Он не попал, но я не промахнулся – индеец покатился вниз по склону. Я вскочил на ноги, пригнулся и побежал от невидимых врагов, маневрируя между обломками скал и кустарником. Негодяи не преследовали меня и даже не показывались, что было довольно странным: по моим следам они должны были понять, что имеют дело с одиночкой. Но скоро причина стала ясна: меньше чем через сотню метров я достиг конца ущелья. Оно заканчивалось тупиком. Выход перегораживала крутая каменная стена, почти лишенная к тому же всякой растительности. Меня заперли в тупике, как медведя в берлоге. Им не нужно было меня преследовать. Надо было просто подождать.
Они и ждали. Два дня и две ночи я сидел, скорчившись в зарослях мескита, между обломком скалы и отвесной каменной стеной. Меня мучила жажда, на спасение я не рассчитывал. Сражался с этими парнями на дальнем расстоянии, стреляя иногда по дымкам от их выстрелов – они отвечали мне тем же. Понятно, что ни днем, ни ночью глаз я не смыкал: невозможность поспать была настоящей пыткой.
Помню утро третьего дня. Я понимал, что для меня оно – последнее. Припоминаю, но смутно, как в отчаянном бреду выскочил на открытое место и начал палить куда попало. А больше ничего не помню…

* * *

Следующее мое воспоминание: я выбираюсь из реки, происходит это ночью… Я – голый. Одежды на мне нет; я не знаю, где нахожусь; замерз, со сбитыми в кровь ногами, бреду куда-то в ночь, мне казалась – к северу. На рассвете очутился у форта С. Ф. Смита. Это и был пункт моего назначения, но донесений у меня не было. Первым, кого я встретил, был сержант по имени Уильям Бриско – мой старый знакомый. Можете представить его удивление, когда он увидел меня в таком виде. Но я удивился еще больше, когда он спросил, кто я такой, черт возьми! – Дэйв Дак, – ответил я. – Кем я еще могу быть?
Сержант выпучил на меня глаза.
– Да, вы действительно на него похожи, – произнес он, и я заметил, что он отодвинулся от меня подальше. А потом добавил: – Как дела?
Я рассказал ему, что со мной случилось днем раньше.
Он смотрел на меня, все так же тараща глаза, а потом сказал:
– Дружище, если ты Дик Дак, то должен тебе сказать: я похоронил тебя два месяца назад. Мы с товарищами были в разведке и нашли твое тело. Оно было, что твой дуршлаг – все дырявое от пуль. К тому же с тебя сняли скальп. И это не считая прочих увечий. Как раз там, где – по твоим словам – был бой. Пойдем ко мне в палатку, я покажу твою одежду и несколько писем, что у тебя были; донесение я передал коменданту.
Он исполнил обещание. Показал одежду (я сразу же ее на себя надел); письма (я их сунул в карман). Он мне не мешал. А затем повел к коменданту форта. Тот, выслушав мою историю, ледяным тоном приказал Бриско посадить меня под замок.
Пока мы шли, я спросил:
– Билл Бриско, скажи, ты действительно схоронил того, на ком были эти лохмотья?
– Конечно, – отвечал он. – Все было так, как я сказал. И это точно был Дейв Дак – его все знали. А теперь, проклятый самозванец, скажи мне, кто ты есть на самом деле.
– Я и сам хотел бы теперь это узнать, – ответил я.

* * *

Неделю спустя я сбежал из-под стражи и даже уехал из штата. Потом еще дважды возвращался в те места, искал то роковое место в горах, но так и не сумел найти».

Привидение Стэйли Флеминга

Двое мужчин расположились в креслах у камина. – Я посылал за вами, доктор, – произнес один из них, – но боюсь, что вы не сможете рассеять мои опасения. Но, может быть, вы порекомендуете специалиста, к которому я мог бы обратиться? Со мной происходит что-то неладное. Мне кажется, я схожу с ума.
– Ну что вы! Вы отлично выглядите, – ответил врач.
– Но вы должны признать – у меня галлюцинации. Каждую ночь я просыпаюсь и вижу в своей комнате огромную черную собаку – ньюфаундленда. Она неотрывно смотрит на меня. Концы лап у нее белого цвета.
– Вы говорите, что просыпаетесь, а вы уверены в этом? «Галлюцинации» – иногда всего-навсего сны.
– О нет, я просыпаюсь, это точно. Иногда я лежу так довольно долго и смотрю на пса: ночник у меня всегда включен.
И собака глядит на меня точно так же – пристально, неотступно. Когда силы мои на исходе и терпеть эту пытку я уже больше не могу, я сажусь в кровати, и там… ничего нет!
– Гм… А как она на вас смотрит? Спокойно? Безучастно?
– Нет. Мне ее взгляд кажется зловещим. Конечно, я знаю, что звери редко бывают добродушными. В природе, во всяком случае. На картинках – другое дело. Но это вовсе не животное. Оно ненастоящее. К тому же собаки этой породы, вы знаете, очень добродушны. Что же случилось с этой?
– В самом деле – и в этом вы, вероятно, правы – помочь я не состоянии. Я не умею лечить собак.
Доктор рассмеялся. Собственная шутка – это было заметно – пришлась ему по вкусу. Но его глаза оставались пристальными и холодными. Искоса он внимательно разглядывал пациента.
Наконец он произнес:
– Флеминг, а ваше описание ньюфаундленда очень напоминает мне собаку старого Бартона.
Флеминг приподнялся было со своего кресла, но снова сел. Он с трудом сохранял спокойствие, и это не ускользнуло от внимания врача.
– Я помню Бартона, – помолчав, сказал он. – Кажется, он был… об этом писали газеты… не было ли чего-нибудь подозрительного в его смерти?
Глядя в глаза Флемингу, доктор произнес:
– Три года назад тело вашего старого недруга Бартона было найдено в лесу, как раз между его и вашим домом. Его зарезали ножом. Но никого не арестовали: преступник не был найден. Кое у кого из нас были версии. И у меня тоже. А у вас?
– У меня? Откуда? Сохрани меня Боже, что я мог знать об этом? Помните, я уехал в Европу почти сразу после события… некоторое время спустя. А теперь прошел всего месяц, как я вернулся. Право, едва ли можно ожидать от меня какой-то собственной версии. И вообще, я вовсе не думал об этом деле. А что его собака?
– Она первая нашла тело. Околела от голода на его могиле.
На свете много таинственного и необъяснимого. Нашими поступками, возможно, повелевает непонятная нам цепь случайностей и совпадений. И закон этих совпадений нам недоступен. Вероятно, Флеминг не собирался вставать из кресла, а может быть, наоборот, хотел подойти к окну. Это нам неизвестно. Но когда сквозь раскрытое окно ночной ветер донес протяжный и тоскливый вой собаки, Флеминг рывком вскочил на ноги. Под пристальным взглядом врача он несколько раз пересек комнату. Затем, резко обернувшись к своему собеседнику, почти закричал:
– Но какое отношение все это имеет к моему несчастью, господин Холдермен? Вы не забыли, зачем я звал вас?
– Извините меня, – мягко произнес врач, поднимаясь, – но пока я не могу поставить вам диагноз. У меня слишком мало данных. Возможно, я смогу сделать это завтра. А сейчас вам надо отдохнуть, – говоря это, он положил ладонь на руку пациента. – Поднимайтесь наверх и ложитесь спать. Только, пожалуйста, дверь в спальне не запирайте: я проведу эту ночь здесь, в библиотеке. Ваши книги скрасят мое одиночество. И еще… Вы сможете позвать меня, не вставая с постели?
– Да, там есть электрический звонок.
– Отлично. Если что-то вас потревожит, нажмите кнопку. И, пожалуйста, не вставайте с постели. Доброй ночи.
Холдермен поудобнее устроился в кресле и приготовился к ночному бдению. Взгляд его упал на горящие угли в камине. Он задумался. Но думал, вероятно, о вещах незначительных, так как часто вставал, открывал дверь, за которой начиналась лестница на верхний этаж, и внимательно прислушивался. Затем возвращался и снова садился. Вскоре он, однако, уснул, а когда проснулся, было уже за полночь. Он бросил взгляд на мерцающий огонь и наудачу взял одну из книг, лежавших на столе. Посмотрел заглавие. Это были «Размышления» некоего Деннекера. Холдермен наугад раскрыл томик и начал читать: «…и поскольку так предопределено Всевышним, что любая плоть заключает в себе душу, то она обладает и духовной властью; но и душа не только имеет власть над телом, но наделена силою физической даже тогда, когда, лишенная плоти, существует сама по себе, вне телесной оболочки, сила ее равна силам умершего до его смерти. И еще говорят, что человек не одинок в данном свойстве: и животные владеют этой зловещей способностью…» Но ему не удалось продолжить чтение. Наверху раздался грохот.
По силе удара (Холдермен даже ощутил сотрясение пола) он догадался, что упало что-то тяжелое. Он отбросил книгу, выскочил из комнаты и взлетел вверх по лестнице к спальне Флеминга. Толкнул дверь, но она, к его удивлению, оказалась закрытой. Тогда, разбежавшись, он ударил в нее плечом с такой силой, что дверь с треском распахнулась. На полу, рядом со скомканными простынями, в ночной рубашке лежал Флеминг. Он умирал. Врач приподнял голову умирающего и осмотрел рану на горле.
– Мне следовало подумать и об этом, – произнес он. – Скорее всего, это самоубийство.
Мгновение спустя Стэйли Флеминг скончался.

* * *

Тщательное расследование не подтвердило версию о самоубийстве: у Флеминга была разорвана артерия. Страшную рваную рану на горле – в этом эксперты были едины – могли оставить только клыки какого-то крупного животного – возможно, большой собаки.
Но никакого животного в комнате не было.

Видения ночи

Уверен, что способность людей видеть сны составляет огромную ценность для литературы. Если бы современное искусство было в состоянии улавливать фантазии, возникающие во снах, описывать их и воплощать, тогда наша литература воистину стала бы выдающейся. Прирученный, этот дар можно было бы развить подобно тому, как животные, одомашненные человеком, обретают лучшие качества, чуждые их диким собратьям. Овладев сновидениями, мы удвоим собственное рабочее время и научимся плодотворно трудиться, когда спим. Как бы то ни было, – вспомним строки из «Кубла-Хан»: чертог снов – реальности приток.
Что есть сон? Произвольная и необузданная совокупность воспоминаний – беспорядочная вереница образов, воспринятая однажды бодрствующим сознанием. Это хаотическое воскрешение мертвецов – древних и современных, добрых и злых. Они восстают из своих полуразрушенных гробниц, и каждый предстает в своем обыденном обличии.
Они спешат вперед, толкаясь и толпясь, чтобы побыстрее предстать пред тем, кто их созвал на Пир. Но он ли их призвал? Нет, не он – нет у него такой власти. Он от нее отрекся и подчинился чужой воле. Он мертв, и вместе с призраками ему не подняться. Рассудок его покинул, а вместе с ним утрачена и способность удивляться. Чудовищное, неестественное, нелепое – все это просто, правильно и разумно. Смешное не забавляет, невозможное не способно удивить. Сновидец – вот кто истинный поэт, «кипит его воображенье».
Воображение – это просто память. Попробуйте представить то, чего вы никогда не видели, не испытали, не слышали или не читали. Или представьте себе живое существо, например, лишенное тела, головы, конечностей или хвоста, – это примерно то же самое, что дом без стен и крыши. Бодрствуя, мы распоряжаемся собственной волей и суждениями, мы можем их контролировать и ими управлять, можем извлекать из хранилищ памяти то, что хотим, и исключать – порой, правда, с трудом – то, что не соответствует нашей цели. Но когда мы спим, нами управляют наши фантазии. Они хаотичны, причудливо перемешаны, элементы их переплетены – настолько, что кажутся нам чем-то совершенно новым, но на самом деле хорошо нам известны.
Сны не несут нашему воображению ничего нового, кроме новых сочетаний уже известного. То, «из чего сделаны сновидения», аккумулировали наши собственные чувства и сохранили в памяти – примерно так, как белки собирают впрок орехи. Но по крайней мере одно из человеческих чувств ничего не вносит в мир сновидений – это обоняние. Запах никогда не снится. Зрение, осязание, слух и, вероятно, вкус – все они задействованы в создании наших ночных видений. Но у снов нет носа. Удивительно, как древние поэты – эти проницательные наблюдатели – не обратили внимания на данную особенность бога сновидений. Как, впрочем, и их послушные слуги – древние скульпторы. Возможно, конечно, что последние – достойные всяческих похвал! – трудясь для потомков, рассудили, что время и невзгоды обязательно внесут коррективы и приведут все к общему знаменателю – в соответствии с естеством природы.
Способен ли кто-нибудь связать хаос сновидения в единое целое? Нет. Ни один поэт не обладает столь искусным даром. Попробуйте описать мелодию Эоловой арфы. Существует род зануд – он хорошо известен (penetrator intolerabilis ), – которые, прочитав рассказ, сочиненный подлинным мастером слова, по доброте душевной пытаются – разумеется, для вашего назидания и восхищения – подробно изложить его сюжет собственными словами, полагая, что теперь читать вам его не придется. «При схожих обстоятельствах и условиях» (как гласит международное право) меня тем не менее не удастся обвинить в упомянутом преступлении, хотя я и намерен изложить здесь сюжеты некоторых собственных сновидений. Прежде всего, потому, что сновидения мои незнакомы читателю, и, следовательно, известные «обстоятельства и условия» в данном случае не работают. Стремясь зафиксировать их малую толику, на успех я вовсе не рассчитываю. Слишком мало у меня наберется соли, чтобы сыпать ее на хвост неуловимому Морфею.

* * *

Я шел в сумерках по огромному лесу. Вокруг теснились деревья неведомых пород. Куда и откуда шел, мне было не известно, но подспудно ощущалась необъятность этого леса, и было знание, что я здесь единственное живое существо. Я был одержим каким-то ужасным проклятием за давнее преступление, и теперь, перед рассветом, искупление должно свершиться.
Машинально, без всякой цели, я шел под ветвями гигантских деревьев по узкой тропинке. В конце концов я подошел к ручью. Темный, медлительный поток пересекал мой путь. Это текла кровь. Повернув направо, я пошел вверх по течению и вскоре оказался на небольшой лесной поляне. Она вся была окутана тусклым, призрачным светом, и в центре – отверстый колодец из белого мрамора. Кровь плескалась у краев; ручей, вдоль которого я шел, вытекал из него. Все пространство вокруг колодца, радиусом примерно в десять футов, было заполнено трупами. Их было множество. Я не считал, но знал, что число тел значимо и имеет важное и непосредственное отношение к моему преступлению. Быть может, они отмечали время в веках – с тех самых пор, как я его совершил. Я понимал важность их числа и знал его, пересчитывать необходимости не было. Тела были полностью обнажены и располагались симметрично вкруг колодца, расходясь от него в стороны, словно спицы колеса. Лежали они все одинаково – ногами от колодца, головами к нему; и те свисали внутрь через его края. Все тела лежали на спине с перерезанным горлом, и кровь медленно сочилась из открытых ран. На все это я взирал с равнодушием и знал: все это естественное и неизбежное следствие моего преступления. Но было нечто, что наполняло все мое существо тревогой и даже ужасом. Всеобъемлющая, чудовищная пульсация, медленная, равномерная, неизбежная. Я не знаю, каким из чувств я ее воспринимал, каким неведомым путем она прокралась в мое сознание. Но безжалостная неотвратимость гигантского ритма охватывала все кругом и сводила меня с ума. Ему был подчинен и окружающий лес, исполненный безграничной и непримиримой злобы.
Ничего больше из этого сна я не помню. Похоже, охваченный ужасом, который, судя по всему, был вызван затруднением кровообращения, я вскрикнул и проснулся от звука собственного голоса.

* * *

Сновидение, сюжет которого я собираюсь изложить далее, восходит к годам ранней юности – тогда мне было не больше шестнадцати лет. Сейчас мне, конечно, гораздо больше, но я его помню так ярко и живо, словно не прошло столько лет с тех пор, когда видение это заставило меня, шестнадцатилетнего, дрожать, съежившись от страха под одеялом.
Я один, и ночь без конца и без края (в своих снах я всегда одинок, и события всегда разворачиваются ночью). Итак, ночь, нигде не видно ни деревьев, ни человеческого жилища, нет ни холмов, ни ручьев. Вся земля покрыта клочками скудной, грубой растительности – черной и жесткой, как всполохи огня; они возникают то тут, то там. Столь же беспорядочно мой путь постоянно преграждают небольшие лужицы, они скапливаются в мелких впадинах и появляются тоже внезапно. Они теснятся со всех сторон, то исчезая, то появляясь, вновь, а над ними проплывают тяжелые темные тучи, и в блестящей черной воде отражается холодный свет звезд на ночном небе. Путь мой лежал на запад – там, низко над горизонтом, под длинной грядой облаков, пылало багряное зарево. Оно создавало впечатление непостижимой дали, такое с тех самых пор я и научился подмечать на полотнах Доре, где каждое прикосновение руки мастера живописует знамение и проклятие. Продолжая свой путь, вскоре на этом зловещем фоне я разглядел силуэты зубчатых стен и башен. Они увеличивались в размерах с каждой пройденной мною милей, пока наконец не выросли до совершенно немыслимых размеров, хотя строение, которому они принадлежали, я все еще не мог разглядеть полностью. Мне даже казалось, что оно вовсе не приблизилось. Отчаянно и упорно я продвигался по бесплодной равнине, а гигантское сооружение все увеличивалось и увеличивалось в размерах – до тех пор, пока я уже не мог охватить его взглядом, а затем башни заслонили звезды над моей головой. Потом между колонн циклопической кладки, в которой каждый камень был больше, чем мой отчий дом, я вошел в распахнутые ворота.
Внутри было пыльно и пусто, на всем лежала печать небрежения. Тусклый свет – в сновидениях он существует сам по себе, не подчиняясь законам природы, – вел меня из коридора в коридор, из комнаты в комнату, и все двери распахивались от прикосновения моей руки. Комнаты были огромны. Еще больше коридоры, я так и не добрался до конца ни одного из них. Мои шаги звучали так, как звучат только в покинутых жилищах и в пустых гробницах, – странно, глухо, мертво. Много часов я бродил там в одиночестве. Я понимал, что ищу что-то. Но что? Этого я не знал. Наконец там, где, как мне представлялось, должен был находиться угол здания, я отыскал комнату. Она имела обычный размер и окно, обращенное на запад. Сквозь него я увидел все то же багровое зарево, зловеще нависшее над горизонтом, – зримый предвестник гибельного рока. Я знал, что это пламя вечности. И, глядя на мрачное сияние, я познал ужасную истину. Годы спустя я попытался выразить ее в небольшой стихотворной экстраваганце:

Вселенная умолкла навсегда… 
Покинутые, скорбные пределы. 
Ни дьяволов, ни ангелов следа, 
И мертвый Бог перед престолом белым! 

Тусклый свет не в силах был рассеять сумрак, царивший в комнате. Прошло какое-то время, прежде чем в самом дальнем углу я разглядел очертания ложа. С предчувствием беды, я приблизился к нему. Я чувствовал, что странствие мое должно закончиться, и закончиться какой-то жуткой кульминацией, но не мог сопротивляться силе, толкавшей меня вперед.
На ложе, частью укрытый, покоился труп человеческого существа. Он лежал на спине, вытянув руки вдоль тела. Я склонился над ним – с отвращением, но без страха – и увидел, что он ужасно разложился. Из-под истончившейся кожи выступали ребра, а сквозь впалый живот были видны очертания позвоночника. Лицо сморщилось и почернело, истлевшие губы в жуткой усмешке обнажали желтые зубы. Но веки не провалились, похоже, глаза избежали общего разложения, и, когда я наклонился, они раскрылись и уставились на меня пристальным, неподвижным взглядом. Только представьте себе весь мой ужас от этого зрелища! Никакие слова не смогут его описать, ведь эти глаза были моими! Этот осколок исчезнувшей расы – то, что невозможно выразить словом, – отвратительный, мерзкий ошметок бренной оболочки, еще длящий свое существование после смерти демонов и ангелов; и это был… я!

* * *

Существуют сновидения, которые повторяются постоянно. К ним относится и один мой собственный сон. Он весьма необычен и потому, мне кажется, способен оправдать появление в этой истории. Опасаюсь, впрочем, что читатель может подумать: царство сна – что угодно, но только не отрадные охотничьи угодья для блуждающей в ночи души. Уверяю, это не так; многим, как и большинство моих собственных вторжений в мир ночных грез, приносят самые приятные впечатления. Мое воображение возвращается в тело, как пчела в улей, нагруженная добычей, которая, помогая разуму, превращается в мед и хранится в ячейках памяти, чтобы дарить радость. Но сон, о котором я собираюсь рассказать, имеет двойственный характер: когда я переживаю его непосредственно, он внушает мне ужас. Но эмоции, которые он мне сообщает, настолько несоразмерны с тем, что его вызывает, что в ретроспективе нелепость сна даже забавляет.

* * *

Я иду по поляне в некой лесистой местности. За опушкой небольшой рощицы видны возделанные поля и дома необычного вида. Похоже, рассвет близок: луна почти полная, на западе, и висит низко; туман фантастически искажает пейзаж, окрашивая ночное светило в кроваво-красный цвет. Трава у моих ног тяжела от росы, и вся сцена – утро раннего лета – мерцает в призрачном свете полной луны. Рядом с тропой лошадь. Слышно, как животное щиплет траву. Когда я прохожу мимо, она поднимает голову, пристально смотрит на меня, а затем подходит. Морда у лошади молочно-белая, мягкая и приятная на вид.
Я говорю себе: «У этой лошади – нежная душа» – и останавливаюсь, чтобы ее погладить. Она пристально смотрит на меня, потом подвигается ближе и говорит человеческим голосом, человеческими словами. Это меня не удивляет, но я пугаюсь и мгновенно просыпаюсь, возвращаясь в наш мир.
Лошадь всегда разговаривает на моем языке, но я все никак не могу понять, о чем же это она говорит. Думаю, я покидаю страну грез прежде, чем она успевает донести смысл высказывания до меня, пребывая, несомненно, в не меньшем смятении от моего исчезновения, как и я от ее обращения ко мне.
Хотел бы я понять смысл ее слов.
Быть может, однажды поутру я их и пойму. Но тогда в наш мир я уже не вернусь.

Власть неземного

I

Если двигаться из Ньюкасла в Обэн, то отрезок пути придется проделать по дороге, что вьется вдоль русла ручья – сначала слева, а потом справа по его течению. Ручей и дорога проходят по дну длинной лощины, сжатой с обеих сторон частью холмами, частью отвалами пустой породы, некогда извлеченной золотоискателями со дна и ложа ручья. Рельеф лощины сложный и извилистый. Холмы поросли лесом. Темной ночью в этих местах нужно быть предельно осторожным, иначе угодишь в воду. Памятная мне ночь была черна, хоть глаз коли. Ручей, после недавнего ливня, превратился в бешено ревущий поток. Я выехал из Ньюкасла и к вечеру очутился примерно в миле от Обэна – в самой узкой части лощины, поэтому ехал осторожно, пристально вглядываясь через голову лошади в надежде разглядеть во тьме дорогу. Внезапно почти у лошадиной морды я увидел фигуру человека и резко натянул поводья; лошадь встала на дыбы, едва не ударив человека.
– Прошу прощения, сэр, – сказал я, – но я вас не видел.
– Едва ли можно ожидать встречи здесь, в это время, а тем более разглядеть что-то в такой темноте, – отвечал незнакомец дружелюбно, подходя к моей коляске. – А шум воды, в свою очередь, помешал и мне вас услышать.
Я сразу узнал голос, хотя прошло шесть лет с тех пор, как в последний раз слышал его. И я не был уверен, что рад был услыхать его снова.
– Вы – доктор Дорримо, полагаю, – сказал я.
– Да, вы не ошиблись, а вы, мой дорогой друг, господин Мэнрич, не правда ли? Я более чем рад вас видеть снова… куда более, – добавил он с легкой улыбкой, – и поскольку мы с вами движемся в одну сторону, я, естественно, ожидаю приглашения следовать далее в вашей коляске.
– Я приглашаю вас, – ответил я, – и делаю это с удовольствием. – Хотя мои слова совсем не соответствовали действительности.
Доктор Дорримо поблагодарил меня и уселся рядом. Коляска покатила вперед, и я правил ею так же осторожно, как и прежде. Возможно, я вообразил это, но вдруг мне стало неуютно и холодно, словно внезапно сильно похолодало, мне также показалось, что отрезок пути, который нам оставался, вдруг стал длиннее, чем прежде; что город, которого мы наконец-то достигли, вдруг предстал каким-то заброшенным и угрюмым. Было еще не очень поздно, но на улицах пустынно и в окнах нигде не горел свет. Пока мы ехали, Дорримо пространно рассказывал о событиях своей жизни, где он побывал за те годы, что мы с ним не виделись. Совершенно не запомнил детали его рассказа, но факт повествования помню отчетливо. Он был за границей и недавно вернулся – единственное, что сохранилось в моей памяти. Впрочем, об этом я знал и до встречи с ним. Что касается меня, едва ли я произнес хотя бы слово. Но одну вещь я запомнил отчетливо: его присутствие рядом со мной в коляске странным образом тревожило и было мне неприятно – так сильно, что когда мы подъехали к гостинице и он наконец-то вышел из экипажа, то испытал огромное облегчение, словно избежал некой непонятной, но серьезной опасности. Но радость моя длилась недолго – Дорримо поселился в той же гостинице.

II

С доктором Дорримо я познакомился за несколько лет до описываемых событий при обстоятельствах, достойных повествования. Однажды вечером в библиотечной комнате «Клуба Богемы», что в Сан-Франциско, собралась небольшая – в несколько человек – мужская компания. Был среди них и я. Не помню, о чем шел разговор вначале, вскоре, однако, заговорили о ловкости рук, о фокусниках, об удивительных приемах и разных уловках престидижитаторов, один из которых как раз выступал тогда в местном театре.
– Эти господа вызывают двойственное чувство, – произнес кто-то из нашей компании, – ведь единственное, что они умеют делать по-настоящему, – дурачить публику. В том случае если, конечно, публика сама желает этого. В Индии обычный уличный жонглер даст им фору в сто очков вперед и доведет до умопомешательства своими фокусами.
– Какими же, интересно узнать? – спросил другой, прикуривая сигару.
– Какими? Самыми обычными и распространенными – среди них, разумеется. Вот, например, один из излюбленных: возьмут камень или иной предмет, побольше и потяжелее, забросят его вверх так высоко, что он теряется из виду, и ждут, когда тот упадет, а он и не упадет никогда. Или другой: просят человека совершенно случайного, постороннего, выбрать место для посадки; он выбирает каменистое и бесплодное. В эту землю зарывают зерно, и у вас на глазах в несколько минут пробивается росток, превращается в сильное растение и… расцветает. Или еще один: в ящик сажают человека, крышку закрывают на замок, а затем ящик насквозь протыкают длинными и острыми пиками, потом открывают замок, отбрасывают крышку и… а там никого нет.
– Чепуха! – произнес я. Мои слова, боюсь, прозвучали резко и недружелюбно. – Уверен, вы сами в это не верите.
– Естественно не верю: все это я видел слишком часто, – таков был ответ.
– А я – верю, – возразил другой наш собеседник, корреспондент местной газеты, за которым прочно укоренилась репутация большого чудака и оригинала. – Тем более что мне так часто приходилось писать об этом, что неплохо было бы и увидеть собственными глазами.
Шутка, однако, не нашла отклика – никто не рассмеялся потому, что нечто за моей спиной отвлекло их внимание. Я обернулся и увидел мужчину в вечернем костюме, входившего в зал. Лицо его было смуглым, почти коричневым от загара, черты – резкими и тонкими одновременно, их оттеняли небольшая, ухоженная черная бородка и усы. На голове вились такие же черные, но непокорные волосы, портрет довершали прямой нос и глаза, горевшие холодным, бесстрастным огнем.
Некто из нашей компании встал и представил вошедшего:
– Доктор Дорримо, из Калькутты.
Те, кто не был знаком с доктором, представились ему, и каждому он ответил на восточный манер – глубоким поклоном, – но без восточной сердечности. Меня тогда поразила его улыбка – циничная и снисходительная. И в то же время нечто в его облике не только отталкивало, но и привлекало.
Присутствие Дорримо направило общий разговор в иное русло. Он говорил мало. Пожалуй, я даже не припомню, о чем он рассказывал. Запомнил только, что меня поразил его голос – странно глубокий и мелодичный. Его звук будил во мне те же эмоции, что взгляд глаз и его улыбка. Через некоторое время я встал и собрался уходить. Он также поднялся и надел пальто.
– Мистер Мэнрич, – сказал он, – нам по пути, мне в ту же сторону.
«Что за черт! – подумал я. – Откуда он знает, куда я иду?» Но ответил иное:
– С удовольствием пойду вместе с вами.
Здание мы покинули вместе. Был поздний час, и ни одного экипажа в пределах видимости. Вероятно, все возницы давно отправились спать. Светила полная луна, холодный ночной воздух был восхитителен. Мы пошли вверх по улице. Я умышленно выбрал это направление, полагая, что моему спутнику в другую сторону – к одной из гостиниц.
– Так значит, вы совершенно не верите тому, что говорят об индийских факирах? – нарушив молчание, спросил он внезапно.
– Как вы об этом узнали? – спросил я.
Вместо ответа он протянул руку и мягко сжал мое плечо, другой рукой он указывал на обочину мостовой прямо перед нами. Там, почти у наших ног, лежало мертвое тело. Это был мужчина. Он лежал на спине, запрокинув голову. В свете луны его лицо казалось неестественно бледным. Он был убит ножом, убийца вогнал клинок по рукоятку, и теперь она, украшенная драгоценными каменьями, торчала из его груди. Кровь, вытекшая из раны, лужей стыла на брусчатке мостовой.
Я застыл в ужасе – не только от зрелища, которому стал свидетелем, но и от обстоятельств события, поразивших меня. Я прекрасно помнил, что, пока мы поднимались вверх по улице, мой взгляд постоянно был устремлен вперед, вся улица, залитая лунным светом, отчетливо просматривалась из конца в конец и там, где я сейчас находился, ничего не было. Как же так могло случиться, что я не разглядел этот ужасный труп, отчетливо видимый в свете полной луны?
Когда я немного пришел в себя и стал различать детали, я заметил, что убитый был одет в элегантный смокинг, сорочка по вороту стянута узлом белого галстука, а на груди рассечена лезвием кинжала. Лицо… – о ужас! – на меня смотрело мертвенно-бледное лицо моего спутника! Я вгляделся: до мельчайших деталей одежды и внешности это был не кто иной, как доктор Дорримо. Испуганный и ошеломленный, я обернулся к живому двойнику мертвеца. Но рядом со мной никого не было. Ужас новой волной накатил на меня, и сломя голову я бросился вниз по улице, туда, откуда пришел. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как чья-то ладонь вцепилась мне в плечо и с силой развернула кругом; я совершенно онемел от страха – передо мной стоял мертвец, и кинжал торчал из его груди! Одной рукой удерживал меня, другой потянулся к клинку и вырвал его из груди! Кинжал полетел в сторону, лунный свет тускло отразился на лезвии, взорвался яркими бликами камней на рукоятке, звонко ударился о камни мостовой и… исчез – растворился в воздухе! Недавний мертвец, вновь смуглый, как и прежде, отпустил мое плечо и убрал руку. Он стоял напротив и улыбался той же циничной улыбкой, что так мне не понравилась при встрече. Теперь он вовсе не походил на мертвеца, и это немного успокоило меня. Я оглянулся назад – улица была безлюдна и пустынна, лишь редкий белесый туман стелился по камням мостовой.
– Что все это значит? Или вы – дьявол? – спросил я, пытаясь придать голосу твердость, но ужас пережитого сквозил в каждом моем слове.
– Это то, что вы соблаговолили назвать фокусами и чепухой, – ответил он и улыбнулся едва заметной, но жесткой ухмылкой.
Затем он повернулся ко мне спиной и пошел прочь. С тех пор я не встречал его ни разу, пока не столкнулся поздним вечером в ущелье, на дороге из Ньюкасла в Обэн.

III

Утром следующего дня мы с Дорримо не виделись; на мой вопрос портье ответил, что доктору нездоровится, он остался в своем номере. В полдень я получил неожиданное и радостное известие о том, что поездом из Окленда приедут мисс Маргарет Коррей и ее мать.
История, которую я рассказываю, отнюдь не о любви. Да и я не писатель. К тому же то, что описывается в наших сентиментальных романах, едва ли имеет нечто общее с любовью – чувством, недоступным литературе. Достаточно вам того, что мисс Коррей и я были помолвлены. Она и ее мать поселились в том же отеле, в котором жил я, и мы виделись ежедневно на протяжении всех двух недель. Нужно ли говорить, что я положительно был счастлив? Единственное, что омрачало мою радость, – присутствие доктора Дорримо, которого волей-неволей мне пришлось представить дамам. Им он положительно понравился. Что я мог сказать или сделать, чтобы им открылось его истинное лицо? Решительно ничего. Его манеры были безупречны и выдавали в нем истинного джентльмена, а для женщин (известное дело!) манеры мужчины – сам мужчина. Один или два раза мне случалось увидеть мисс Коррей на прогулке в обществе пресловутого доктора. Я разозлился и однажды неосторожно выказал неудовольствие. Она спросила меня о причине. Я ничего не сказал ей, но – о, эти причуды воспаленного ревностью ума! – был уверен, что услышал в ее голосе отчетливые нотки презрения. Чем больше я думал об этом, тем мрачнее становился, тем сильнее теснили грудь возмущение и несогласие. Наконец в безумии своем, я решил на следующий день вернуться в Сан-Франциско. Однако о своем решении я пока ничего не сказал.

IV

В Обэне есть старое, заброшенное кладбище. Оно находится почти в самом центре городка, и по всей округе самый изощренный ум не найдет места более мрачного и угрюмого, даже страшного, особенно в ночную пору. Унылое зрелище: могильные ограды частью повалены и сломаны, частью отсутствуют вовсе.
Многие могилы провалились и края оплыли, сквозь другие проросли сосны и теперь их сильные молодые корни вершат жуткий грех. Надгробья повалились и треснули, поросли ежевикой, решетки большей частью отсутствуют, и теперь коровы и свиньи гуляют, где им заблагорассудится; словом, место это – позор для живых, оскорбление мертвым и хула Господу.
Волею случая я оказался в этом прискорбном месте поздним вечером того дня, когда, в затмении рассудка, принял решение расстаться с тем, что мне так дорого. Свет ущербной луны призрачным сиянием проникал сквозь кроны деревьев, рассыпался причудливыми бликами и пятнами, то раскрывая свои зловещие тайны, то до поры хороня их в темных закоулках. Я медленно шел по аллее кладбища, когда внезапно сквозь причудливую игру теней заметил невдалеке абрис чьей-то фигуры – это был доктор Дорримо. Я стоял в тени, сжав кулаки и стиснув зубы в попытке сдержать себя и не выскочить из своего убежища и не вцепиться ему в горло. Минуту спустя появилась вторая фигура и слилась с ним в объятии. Это была Маргарет Коррей!
He могу внятно объяснить, что произошло следом. Помню, я выскочил из своего убежища, охваченный жаждой убийства. И больше не помню ничего. Меня нашли утром следующего дня: я лежал на одной из могильных плит, в изорванной и окровавленной одежде, на горле отпечатались следы душивших меня рук. Меня доставили в гостиницу, где я провел несколько дней без сознания в жестокой лихорадке. Сам я ничего не помнил и знаю об этом с чужих слов. Вспоминаю, что когда я пришел в себя, то первым делом послал за портье.
– Миссис Коррей и ее дочь еще здесь? – спросил я.
– Простите, какое имя вы назвали?
– Коррей.
– Никого с такой фамилией среди наших постояльцев нет и не было, – ответил он.
– Прекратите молоть чепуху, – произнес я резко. – Вы же видите, что я уже пришел в себя и вполне здоров. Скажите мне правду.
– Даю вам слово, – отвечал он. Голос его звенел искренностью. – У нас нет и не было клиентов с этой фамилией.
Его слова ошеломили меня. Несколько минут я лежал неподвижно и не мог произнести ни слова. Наконец я спросил:
– Где сейчас находится доктор Дорримо?
– В то утро, когда вас нашли, он съехал. С тех пор я ничего о нем не слышал, да, жестоко он поступил с вами…

V

Таковы факты в том виде, в каком они мне известны. Маргарет Коррей теперь моя жена. Она никогда не была в Обэне, и на протяжении тех нескольких печальных недель, что длилась вся эта история и которые так ярко запечатлелись в моем сознании, она жила дома в Окленде, погруженная в мечтания о том, где ее любимый, и тревожилась, почему он не пишет.
Не так давно мне в руки попалась балтиморская газета «Сан», и в ней я наткнулся на заметку следующего содержания:
«Профессор Валентин Дорримо, гипнотизер, вчера вечером собрал внушительную аудиторию. Проведя большую часть своей жизни Индии, он продемонстрировал свои силы и удивительные возможности, гипнотизируя любого, кто дал согласие на эксперимент. При этом, чтобы достичь результата, ему достаточно было всего лишь взглянуть на человека. По меньшей мере дважды он прибегал к массовому гипнозу, гипнотизируя всю аудиторию (за исключением наших корреспондентов, естественно) и вызывая у них удивительные видения. 
Особенной ценностью его выступления было то, что все проводимые им эксперименты основаны на методике знаменитых индийских йогов, о которых мы так много наслышаны из уст путешественников. 
Профессор заявил, что главной особенностью их искусства, которое он досконально изучил, является отсутствие какой бы то ни было мистики; гипноз – вот что главное. Они погружают человека в состояние гипнотического сна и внушают ему все то, что он видит и слышит. Его утверждение, что достаточно восприимчивый индивидуум может быть ввергнут во власть нереального на недели, месяцы и даже годы и жить, ведомый и направляемый иллюзиями и галлюцинациями, внушаемыми ему время от времени, не может, конечно, не тревожить самым серьезным образом ».

Страж покойнику

I

В комнате верхнего этажа пустующего дома, в той части Сан-Франциско, которую называют Северной, лежало тело человека, покрытое простыней. Было около девяти часов вечера; комната тускло освещалась одной свечой. Несмотря на теплую погоду, окна были закрыты и шторы спущены, хотя не принято затруднять доступ свежего воздуха к покойнику.
Обстановка комнаты состояла всего лишь из трех предметов – кресла, небольшой этажерки для книг, на которой стояла свеча, и длинного кухонного стола; на последнем и лежало тело человека. Все эти предметы, также как и труп, были, по-видимому, только недавно внесены в комнату. Наблюдательный человек заметил бы, что ни на кресле, ни на этажерке, ни на столе не было ни пылинки, в то время как весь пол комнаты был покрыт густым слоем пыли, а в углах стен висела паутина. Под простыней можно было различить контуры тела и даже резко заостренные черты лица; эта заостренность черт считается свойственной лицам всех покойников, но на самом деле она характерна только для умерших от изнурительной болезни. Судя по тишине, царившей в комнате, можно было заключить, что она не выходит на улицу. Действительно, перед ее окнами возвышалась только скалистая стена, в которую упирался задний фасад этого выстроенного на косогоре дома.
Часы на соседней колокольне пробили девять. Они сделали это с таким ленивым равнодушием к бегу времени, что невольно напрашивался вопрос, зачем они вообще взяли на себя труд отбивать часы. С последним ударом единственная дверь в комнату отворилась, в нее вошел человек и быстро направился к покойнику. Дверь закрылась за ним, словно по собственной инициативе, послышались металлический скрип, словно от поворачиваемого с трудом ключа, и щелканье язычка замка, когда он вошел в свою лунку. За этим последовал шум шагов, удаляющихся по коридору, и вошедший, по-видимому, оказался взаперти. Подойдя к столу, он с минуту смотрел на труп, затем, пожав плечами, подошел к одному из окон и поднял штору.
На улице был полный мрак; стекла окна были покрыты пылью, но, стерев ее, человек увидел, что окно защищено решеткой из толстых железных прутьев, которые отстояли на несколько дюймов от стекла и были вделаны с обеих сторон в каменную кладку. Человек осмотрел второе окно. Оказалось то же самое. Это не произвело на человека большого впечатления; он даже не сделал попытки поднять раму. Если он был пленником, то, по-видимому, принадлежал к разряду покладистых арестантов. Закончив осмотр комнаты, он уселся в кресло, вынул из кармана книгу, придвинул к себе этажерку, на которой стояла свеча, и начал читать.
Это был молодой человек лет не более тридцати, смуглый, гладко выбритый, с каштановыми волосами. У него было худощавое лицо с горбатым носом, широким лбом и резко выраженными нижней челюстью и подбородком, что, по мнению людей с такими челюстями и подбородками, свидетельствует о решительном их характере. Твердый взгляд его серых глаз не блуждал и всегда устремлялся в определенную точку. Теперь его глаза были прикованы к книге, но иногда он поднимал их и бросал взгляд в направлении покойника. Это происходило, по-видимому, не в силу зловещего притяжения, которое труп мог оказывать при данных условиях даже и на смелого человека, и не в силу сознательного протеста против чувства, которое могло охватить при таких условиях человека робкого. Молодой человек смотрел на труп с таким видом, будто какие-то места в книге вдруг пробуждали в нем интерес к окружающему. Этот страж мертвеца, без сомнения, исполнял свои обязанности вполне разумно и с подобающим хладнокровием.
Почитав с полчаса, он, по-видимому, окончил главу и спокойно отложил книгу. Затем встал, поднял этажерку, перенес ее в угол комнаты, поближе к окну, снял с нее свечу и вернулся к пустому камину, перед которым раньше сидел. Минуту спустя он подошел к трупу на столе, приподнял покрывающую его простыню и откинул ее с головы; его взорам представились масса темных волос и тонкое личное покрывало, сквозь которое черты лица покойника выступали еще резче. Заслонив глаза от свечки свободной рукой, человек смотрел на своего недвижного товарища по заключению серьезным, спокойным взглядом. Удовлетворенный осмотром, он снова закрыл лицо покойника простыней и, вернувшись к своему креслу, снял с подсвечника несколько спичек, опустил их в боковой карман пиджака и уселся. Затем вынул свечу из ее гнезда и критически оглядел, соображая, на сколько времени ее может хватить. Огарок был длиной не больше двух дюймов: через час он окажется в темноте! Он вставил огарок назад в подсвечник и задул свечу.

II

В кабинете врача на Керни-стрит вокруг стола сидели трое мужчин, пили пунш и курили. Время было позднее, около полуночи, но запас пунша был большой. Хозяином дома был старший из трех, доктор Хелберсон; они сидели в его квартире. Хелберсону было лет тридцать, остальные были еще моложе. Все трое медики.
– Суеверный страх, который живые испытывают перед мертвецами, – сказал доктор Хелберсон, – страх наследственный и, увы, неизлечимый. Мы не должны особенно стыдиться этого. Человек, который боится покойников, виноват в этом не больше, чем в том, что он унаследовал от своих родителей неспособность к математике или влечение ко лжи.
Остальные рассмеялись.
– Значит, человек не должен стыдиться того, что он лгун? – спросил младший из гостей, который был магистрантом и не получил еще диплома врача. – Мой милый Харпер, я ничего подобного не сказал, – возразил доктор Хелберсон. – Склонность ко лжи – одно, а сама ложь – другое.
– Вы полагаете, – сказал третий собеседник, – что это суеверное чувство, этот неразумный страх перед покойниками универсален? Я лично, например, не боюсь мертвецов. Я так думаю.
– Тем не менее это чувство все же заложено в вашей природе, – возразил доктор Хелберсон. – Оно нуждается только в подходящих условиях, в «соответствующем сезоне», как это называл Шекспир, чтобы проявиться каким-нибудь весьма неприятным образом и открыть вам глаза. Разумеется, врачи и военные сравнительно меньше подвержены этому страху, чем остальные люди.
– Врачи и военные? Отчего вы не прибавили палачей? Возьмем уж все категории профессиональных убийц.
– Нет, милый Мэнчер! Суды не дают палачам возможности настолько свыкнуться со смертью, чтобы относиться к ней с полным равнодушием.
Молодой Харпер, вставший, чтобы достать из ящика буфета новую сигару, закурил, вернулся на свое место и задал в довольно высокопарном тоне вопрос:
– Какие же, по-вашему, нужны условия, чтобы любой человек, родившийся от женщины, мог прийти к тяжелому сознанию своей причастности к этой общечеловеческой слабости?
– Ну, – ответил доктор Хелберсон, – я полагаю, что, если бы человека заперли ночью в темной комнате наедине с трупом, в пустующем доме и не дали ему даже одеяла, чтобы он мог укрыться с головой, и он пережил бы эту ночь, не потеряв рассудка, он был бы вправе считать себя не рожденным женщиной и даже не продуктом кесарева сечения, как Макдуф.
– Ну и нагромоздили же вы условий! – воскликнул Харпер. – Я думал, что вы никогда не закончите. Но хорошо! Я знаю человека, не врача и не военного, который примет все эти условия и пойдет на любое пари.
– Кто он?
– Его фамилия Джеретт, он недавно в Калифорнии, мой земляк, из Нью-Йорка. У меня нет денег, чтоб примазать за него, но он-то охотно поставит за себя сколько угодно.
– Откуда вы это знаете?
– Да его хлебом не корми, только дай ему держать пари. А страх для него – чувство неведомое. Страх представляется ему каким-то не то легким раздражением кожи, не то особого рода религиозной ересью. – А какой он из себя?
Хелберсон, по-видимому, заинтересовался.
– Вылитый Мэнчер. Они могли бы сойти за близнецов.
– Я принимаю пари, – сказал Хелберсон.
– Очень благодарен вам за комплимент, – протянул Мэнчер, начавший уже дремать. – А мне можно поучаствовать?
– Надеюсь, не против меня? – спросил Хелберсон. – Мне не нужны ваши деньги.
– Хорошо, – сказал Мэнчер. – Тогда я буду «трупом».
Остальные засмеялись. Вам уже известно, какие последствия имел этот сумасбродный спор.

III 

Мистер Джеретт потушил огарок свечи, чтобы сохранить его на случай какой-нибудь непредвиденной крайности. Он, вероятно, решил (сознательно или полусознательно), что хуже темноты ничего быть не может и что лучше поэтому сохранить возможность нарушить ее, если положение станет невыносимым. Во всяком случае, было полезно сберечь небольшой запас света, хотя бы для того, чтобы взглянуть, когда захочется, на часы. Задув свечу и поставив ее около себя на пол, он удобно устроился в кресле, откинулся назад и закрыл глаза, надеясь заснуть. Но тут его постигло разочарование. Никогда в жизни он еще не чувствовал себя менее склонным ко сну. Через несколько минут ему пришлось отказаться от этой затеи. Но что делать? Гулять? Разве он мог бродить ощупью в абсолютном мраке, рискуя ушибиться или, что еще хуже, наткнуться на стол и грубо потревожить покойника? Уж во всяком случае, у покойника есть право лежать спокойно и быть неприкосновенным для всего резкого и грубого. Джеретту почти удалось убедить себя, что именно это соображение не позволило ему рисковать столкновением со столом и оставило в кресле. Пока он раздумывал над этим, ему вдруг показалось, что на столе, где лежал покойник, раздался какой-то слабый звук. Какого рода это был звук, он не сумел бы себе объяснить. Он не повернул головы – какой смысл в полном-то мраке? Но он стал прислушиваться. Отчего же нет? Прислушиваясь, он вдруг почувствовал головокружение и ухватился, чтобы не упасть, за ручки кресла. В ушах у него стоял странный звон; ему казалось, что у него лопается голова; одежда давила грудь. Все это смущало его. Может быть, это симптомы страха? Вдруг с протяжным сильным вздохом его грудь куда-то провалилась; он сделал глубокий вдох, который вновь наполнило воздухом истощенные легкие, и головокружение прошло. Мистер Джеретт понял: очевидно, он так напряженно слушал затаив дыхание, что чуть не задохнулся. Это открытие неприятно поразило его.
Он встал, оттолкнул кресло ногой и вышел на середину комнаты. Но в темноте далеко не пройдешь; он начал пробираться ощупью и, нащупав стену, добрался, следуя по ней, до угла, повернул, прошел мимо двух окон и здесь, в другом углу, с размаху наткнулся на этажерку, опрокинув ее. Шум испугал. Это его раздосадовало.
– Черт возьми, как я мог забыть, что здесь этажерка! – пробормотал он, нащупывая путь вдоль третьей стены к камину. – Надо навести порядок, – сказал себе мистер Джеретт и начал шарить по полу в поисках свечи.
Найдя огарок, он зажег его и тотчас же взглянул на стол, где, само собой разумеется, ничего не изменилось. Этажерка валялась на полу: он забыл поставить ее на место. Оглядел всю комнату, разгоняя глубокую тень колебаниями свечки в руке, и наконец, дойдя до двери, подверг ее испытанию, изо всех сил поворачивая и дергая ручку. Дверь не поддалась, и это, по-видимому, принесло ему какое-то удовлетворение. Он даже еще крепче запер ее с помощью задвижки, которую раньше не заметил.
Вернувшись в кресло, он посмотрел на часы: половина десятого. Вздрогнув от удивления, он приложил часы к уху. Они, наверное, остановились. Свеча стала заметно короче. Он снова потушил ее и поставил ее около себя на пол. Мистеру Джеретту было как-то не по себе. Он тяготился окружающей обстановкой и сердился на себя за это.
«Чего мне бояться? – думал он. – Это нелепо и постыдно. Я не способен на такую глупость». Но мужество не вызывается решением «я буду храбрым» или сознанием, что момент настоятельно требует приложения мужества.
Чем больше Джеретт осуждал себя, тем больше поводов находил для своего осуждения. Все вариации, которые он мысленно разрабатывал на простую тему о безобидности мертвых, только усиливали в нем его душевный разлад. «Что же это?! – громко воскликнул он в мучительном томлении. – Что же это?! Неужели я, лишенный даже тени какого бы то ни было суеверия, я, не признающий бессмертия, я, более чем когда-либо убежденный, что будущая жизнь – только праздная мечта, – неужели я потеряю пари, честь и самоуважение, может быть, даже рассудок из-за того только, что какие-то там мои предки – дикари, жившие в пещерах и берлогах, – вбили себе в головы чудовищное представление, будто бы мертвецы бродят по ночам и будто бы…»
Мистер Джеретт ясно услышал за собой тихий, мягкий звук шагов: это были человеческие шаги. Они постепенно, но неуклонно приближались к нему!

IV

На следующее утро, перед самым рассветом, доктор Хелберсон и его молодой друг Харпер медленно ехали в карете по улицам Северной стороны.
– Вы все еще относитесь к мужеству и стойкости вашего приятеля с оптимизмом юности? – спросил доктор. – Вы думаете, я проиграл пари?
– Убежден в этом, – ответил Харпер. Он произнес «убежден» с той чрезмерной энергией, которая служит иногда показателем неуверенности.
– Желал бы от души, чтобы это было так!
Эти слова прозвучали серьезно, почти торжественно. Наступило минутное молчание.
– Харпер, – продолжал врач, и лицо его в изменчивом полусвете, который забрасывали в экипаж уличные фонари, казалось сильно озабоченным, – эта история тревожит меня. Если бы ваш приятель не обозлил меня своим презрительным отношением к моим сомнениям в его выносливости – ведь это чисто физическое свойство – и холодной дерзостью своего требования, чтобы это был непременно труп врача, я не пошел бы на это. Если что-нибудь случится, мы погибли, и это будет вполне заслуженно.
– А что может случиться? Даже если бы дело приняло серьезный оборот, чего я не допускаю, Мэнчеру пришлось бы только «воскреснуть» и объяснить все. С настоящим трупом из анатомического театра было бы хуже.
Из этого явствует, что доктор Мэнчер сдержал свое слово: это он был «трупом». Пока карета ползла черепашьим шагом вдоль улицы, по которой она сделала сегодня уже два или три рейса, доктор Хелберсон упорно молчал. Наконец он заговорил:
– Ну, будем надеяться, если Мэнчеру пришлось «воскреснуть из мертвых», он сумел проделать это деликатным образом. В этом случае оплошность могла бы только ухудшить положение.
– Да, – сказал Харпер, – Джеретт мог убить его. Но, доктор, – он взглянул на часы (экипаж проезжал мимо фонаря), – уже почти четыре часа!
Минуту спустя они оба вышли из кареты и быстро направились к пустующему дому, принадлежавшему доктору Хелберсону, в котором они заперли мистера Джеретта, согласно условиям их безумного пари. Приближаясь к нему, они увидели человека, бежавшего им навстречу.
– Не знаете, – закричал он, останавливаясь, – где мне найти врача?
– А что случилось? – спросил Хелберсон.
– Идите, сами поймете, – сказал человек, убегая.
Они ускорили шаги. Дойдя до дома, они увидели несколько человек, возбужденных и спешащих войти туда. В некоторых домах по соседству и на противоположной стороне были раскрыты окна, и оттуда выглядывали головы людей. Все эти люди задавали вопросы, не обращая внимания на вопросы других. Несколько окон со спущенными шторами были освещены; обитатели этих комнат одевались, чтобы спуститься вниз. Стоящий как раз перед дверью пустого дома уличный фонарь бросал на эту сцену слабый желтоватый свет и, казалось, говорил, что мог бы, если бы только захотел, обнаружить гораздо больше.
Харпер, смертельно бледный, коснулся рукой плеча своего спутника.
– Для нас все кончено, доктор, – произнес он в страшном волнении. – Нам лучше не входить туда, мы должны притаиться.
– Я врач, – спокойно возразил доктор Хелберсон, – а врач, может быть, там нужен.
Они поднялись на крыльцо и хотели войти. Дверь была открыта; уличный фонарь напротив освещал коридор. Он был переполнен народом. Несколько человек столпились на лестнице и, не имея возможности войти на площадку, ждали удобного случая. Все говорили, но никто не слушал. Вдруг наверху произошло странное смятение: какой-то человек выскочил из двери, выходящей на площадку, и побежал, не обращая внимания на тех, кто пытался задержать его. Он прорвался вниз, сквозь толпу перепуганных зевак, расталкивая их, прижимая одних к стене, заставляя других цепляться за перила; он хватал их за горло, наносил им бешеные удары, сбрасывал их с лестницы и наступал ногами на упавших. Его костюм был в полном беспорядке; он был без шляпы. Взгляд его диких блуждающих глаз казался еще страшнее его сверхчеловеческой силы. На гладковыбритом лице не было ни кровинки, а волосы были белы как снег.
Когда толпа на площадке перед лестницей, менее плотная, расступилась, чтобы дать ему пройти, Харпер бросился вперед.
– Джеретт! Джеретт! – закричал он.
Доктор Хелберсон схватил Харпера за шиворот и оттащил назад. Человек посмотрел на них, словно не видя, выскочил через парадную дверь, скатился по ступенькам крыльца на тротуар и скрылся. Толстый полисмен, безуспешно пытавшийся пробиться по лестнице, последовал через минуту за ним, бросившись вдогонку. Головы в окнах – теперь исключительно женские и детские – выкрикивали ему свои указания. Пользуясь тем, что лестница несколько очистилась – большинство зрителей кинулось на улицу, чтобы наблюдать за погоней, – Хелберсон поднялся в сопровождении Харпера. У двери в квартиру полицейский офицер преградил им дорогу.
– Мы врачи, – сказал доктор Хелберсон; их пропустили.
Комната была полна людей, столпившихся неясными силуэтами вокруг стола. Вновь прибывшие пробили себе дорогу и заглянули через плечи стоявших в первом ряду. На столе лежал труп мужчины; нижняя часть тела была скрыта простыней; он был ярко освещен лучами круглого ручного фонаря, который держал полисмен, стоявший в ногах. Остальные, кроме столпившихся у изголовья, и сам полисмен тонули во мраке. Лицо у трупа было желтое, отталкивающее, кошмарное: глаза полуоткрыты и вывернуты кверху, нижняя челюсть отвисла, губы, подбородок и щеки обрызганы пеной. Высокий мужчина, должно быть врач, склонился над трупом и просунул руку под рубашку, а затем вложил два пальца в открытый рот трупа.
– Этот человек умер шесть часов назад, – сказал он. – Дело подлежит судебному следствию.
Он вынул из кармана визитную карточку, передал ее полисмену и стал проталкиваться к выходу.
– Очистите комнату! Прочь отсюда! Все! – приказал блюститель порядка, и труп исчез, будто его убрали, когда полисмен повернул свой фонарь, направляя его лучи на лица зрителей.
Эффект получился поразительный! Люди, ослепленные, смущенные, чуть не в паническом страхе, стремительно кинулись к дверям, толкая, давя друг друга, сбивая с ног, убегая, как порождения Ночи перед стрелами Аполлона. Полисмен безжалостно изливал свет своего фонаря на этих сбившихся в кучу людей. Захваченные течением, Хелберсон и Харпер были выметены из комнаты, затем низвергнуты по лестнице на улицу.
– Боже мой, доктор! Я говорил вам, что Джеретт его убьет, – сказал Харпер, как только они выбрались из толпы.
– Говорили, – ответил Хелберсон без видимого волнения.
Они шли молча, минуя квартал за кварталом. На сером фоне восточной стороны неба дома на горе рисовались неясными силуэтами. Фургоны молочников уже замелькали на улицах, скоро на сцену должны были выступить разносчики булок, газетчик уже начал свой обход.
– Мне кажется, милый юноша, – сказал Хелберсон, – что мы с вами в последнее время злоупотребляем утренним воздухом. Это нездорово: нам необходимы перемены. Что вы скажете насчет поездки в Европу?
– Когда?
– Не буду чересчур разборчив к пароходам. Думаю, что сегодня в четыре часа пополудни будет еще не поздно.
– Встретимся на пароходе, – ответил Харпер.

V

Семь лет спустя двое мужчин сидели на скамейке в Нью-Йорке, на Мэдисон-сквер, и дружески беседовали. Третий человек, некоторое время наблюдавший за ними, оставаясь незамеченным, подошел к ним и, вежливо приподняв шляпу над белоснежными кудрями, сказал:
– Виноват, джентльмены, но если вам случалось убить человека своим пробуждением к жизни, для вас лучше всего обменяться с ним платьем и удрать при первой возможности.
Хелберсон и Харпер многозначительно переглянулись. Это обращение, по-видимому, позабавило их.
Хелберсон приветливо посмотрел на незнакомца и ответил:
– Это всегда было и моим планом. Я вполне согласен с вами насчет его преиму…
Он вдруг остановился, и лицо его покрылось мертвенной бледностью. Он воззрился на незнакомца с открытым ртом, дрожь охватила его тело.
– А! – сказал незнакомец. – Вижу, доктор, вам нездоровится. Если вы не можете сами себя вылечить, доктор Харпер, верно, поможет вам.
– Кто вы, черт возьми? – резко спросил Харпер.
Незнакомец подошел ближе и прошептал, наклонившись к ним:
– Иногда я называю себя Джереттом, но вам я по старой дружбе признаюсь, что я доктор Уильям Мэнчер.
Это открытие заставило обоих мужчин вскочить на ноги.
– Мэнчер! – воскликнули они в один голос, а Хелберсон добавил: – Это правда, честное слово!
– Да, – сказал незнакомец с неожиданной улыбкой, – это, несомненно, правда. – Он колебался, по-видимому стараясь что-то вспомнить, а затем начал вдруг напевать популярный мотив. Он, очевидно, забыл об их присутствии.
– Послушайте, Мэнчер, – сказал Хелберсон, – сообщите нам, что случилось в ту ночь с Джереттом, помните?
– О да! С Джереттом, – ответил Мэнчер. – Странно, что я забыл рассказать об этом, я так часто об этом рассказываю. Видите ли, я догадался, слыша, как он сам с собой разговаривал, что он перепугался не на шутку. Поэтому я не смог удержаться от искушения «воскреснуть» и посмеяться над ним, но я, конечно, не ожидал, что он отнесется к этому так серьезно; честное слово, не ожидал. А потом… Ну, это была нелепая шутка – поменяться с ним местами, а затем – будьте вы прокляты! – вы ведь не хотели меня выпускать!
Он произнес последние слова с безумной яростью. Оба друга испуганно отшатнулись.
– Мы?.. Но… почему… почему? – бормотал Хелберсон, совершенно теряя самообладание. – Мы были ни при чем.
– Разве вы не доктора Хелборн и Шарпер? – спросил сумасшедший, смеясь.
– Моя фамилия действительно Хелберсон, а этот джентльмен – мистер Харпер, – сказал доктор, успокаиваясь. – Но мы теперь не врачи, мы – к чертям это, любезнейший! – мы игроки.
И это была правдой.
– Отличная профессия, право, отличная. К слову сказать, я надеюсь, что Харпер уплатил вам за Джеретта, как подобает честному игроку? Прекрасная и весьма почтенная профессия, – задумчиво повторил он, удаляясь. – Но я держусь своей старой профессии. Я высший и чрезвычайный врачебный инспектор блумингдейлской психиатрической лечебницы, на меня возложена обязанность вылечить ее директора. Он совсем с ума спятил.

Малыш-бродяга

Трудно предположить, что фигурка малыша Джо, мокнущая под дождем на перекрестке, могла бы выжать улыбку умиления у стороннего наблюдателя. Это был совершенно обычный осенний дождь. Во всяком случае, он мог быть таковым, если бы не одна странная особенность: капли дождя, падавшие на Джо (который в силу своего крайне юного возраста не мог быть ни прав, ни виноват, хотя считается, что каждому воздается по заслугам его), были грязного серого цвета и липкие, как клей. Конечно, можно возразить, что такое едва ли возможно даже в Блэкбурге, в котором, как известно, постоянно происходят вещи весьма далекие от общепринятых. Например, лет за десять или двенадцать до событий над городом тоже прошел дождь, и, как свидетельствует газетная хроника того времени, на его улицы и дома вместе с водой пролился ливень из миллионов небольших лягушек. Комментарий, однако, завершался невразумительным и спорным утверждением, что данное атмосферное явление пришлось бы по вкусу французам. Несколько лет спустя на Блэкбург обрушился снегопад. Зимой в Блэкбурге обычно холодно и снегопады весьма привычны и обильны. Так что и в этом не было ничего сверхъестественного, если бы только снег не был… кроваво-красного цвета. То, что именно снег был такого цвета, нет никакого сомнения: подтаяв, он превратился в обычную шугу, и куски обледенелого снега плавали в кроваво-красной воде. Если, конечно, это действительно была вода, а не кровь. Явление вызвало самый широкий резонанс. Наука выдвинула множество объяснений происшедшего. Версий было примерно столько же, сколько насчитывалось ученых мужей, ничего не понявших в том, что случилось. Однако жители Блэкбурга – те, кто прожил много лет в том самом месте, где шел красный снег, и которые наверняка что-то знали о происшедшем, – качали головой и говорили: «Неспроста все это – что-то будет…»

* * *

Предчувствия оправдались тем же летом. Летний зной принес загадочную болезнь – эпидемическую, эндемическую и бог ее знает еще какую, поскольку врачи этого не знали. Она свела в могилу добрую половину населения города. Большая часть оставшейся в живых половины спасалась бегством, чтобы затем постепенно вернуться. В конце концов, те, кто выжил, вернулись. Сейчас население города умножилось и стало таким, как раньше, вот только Блэкбург теперь не тот, что был прежде.
А взять случай с призраком Хэтти Парлоу. Хотя упомянутое событие несколько иного свойства, оно вполне соотносимо с бытующим мнением, что в Блэкбурге всегда происходит «нечто странное». В девичестве фамилия Хэтти Парлоу была Браунон, и в Блэкбурге в том заключался особый смысл, непонятный для непосвященных. Для города семейство Браунон – нечто вечное, исконно ему присущее. С давних, еще колониальных времен они были самой влиятельной семьей этого города. Неизменно они были самыми богатыми, самыми лучшими, и Блэкбург тщетно пытался разбавить своей плебейской кровью благородную кровь семейства Браунон. Хотя определенная часть фамилии постоянно проживала вне города, а другая где-то училась и почти все – путешествовали или просто находились в отъезде, все-таки кое-кто жил и в Блекбурге. Традиционно мужская часть семейства занимала все ключевые посты городской администрации, а женщины возглавляли благотворительность. Благотворительностью занималась и Хэтти Парлоу. Все ее очень любили за добрый нрав, благородство души и исключительную красоту – единственную в своем роде. В свое время она училась в Бостоне и там вышла замуж за некого Парлоу и, будучи истинным представителем своей фамилии, скоренько водворила его в Блекбург, окончательно завершив таким образом его преображение из шалопая и повесы в настоящего мужчину и члена городского совета. У них родился ребенок. Они назвали его Джозефом и очень любили. Что касается родительской любви, в том нет ничего удивительного – она в обычае тех мест. Но вскоре они умерли, заразившись той таинственной болезнью, и, едва перевалив первый год жизни, Джозеф остался сиротой.
К несчастью для Джозефа, эпидемия, вычеркнув из списка живых его родителей, на этом не угомонилась, она продолжала свой путь, искоренив попутно не только почти всех представителей фамилии, но также и их родственников – близких и дальних, по крови и по закону. Те же, кто бежал, спасаясь из проклятого места, обратно не вернулись. Традиция рухнула, собственность семьи Браунон перешла в чужие руки. Все представители клана теперь покоились на кладбище Оук-Хилл, где они образовали сильную колонию – способную, по крайней мере, отразить натиск тел иных кровей и социального статуса и сохранить за собой лучшие его участки. Пора, однако, вспомнить и о призраке.

* * *

Однажды ночью, примерно три года спустя после смерти Хэтти Парлоу, несколько молодых людей ехали в фургоне по дороге вдоль кладбища Оук-Хилл; если вы бывали в тех местах, то непременно вспомните, что дорога на Гринтон огибает кладбище с южной стороны. Молодые люди отмечали там майские праздники, поэтому точную дату установить нетрудно. Было их человек десять или двенадцать – компания веселая и шумная, учитывая к тому же, что хмель недавних обильных возлияний еще не выветрился. Они почти миновали кладбище, когда возница, громко вскрикнув, неожиданно прервал веселье. То, что они увидели, без сомнения, поразило их воображение: прямо перед ними, почти у дороги, хотя и внутри кладбищенской ограды, стоял призрак Хэтти Парлоу. В том, что это был именно ее призрак, никто не сомневался, поскольку все в компании – и юноши, и молодые леди – были знакомы с Хэтти задолго до ее смерти. Благодаря данному обстоятельству нетрудно было также понять, что перед ними именно привидение, а не живой человек. На то указывали и общеизвестные, обычные в таких случаях приметы: фигура, облаченная в саван, длинные, неубранные волосы, «потусторонний взгляд» – все доказательства были бесспорны.
Призрачное создание стояло неподвижно, простирая руки на запад, словно пытаясь поймать гаснущую вечернюю звезду, что, конечно, заманчиво, но едва ли возможно, учитывая приблизительное расстояние до небесного светила.
Поскольку эту картину молодые люди наблюдали в полном молчании (в соответствии с их рассказом, по крайней мере), каждый из весельчаков – по словам участников прогулки, веселье они поддерживали исключительно лимонадом и кофе – отчетливо слышал слова призрака и произнесенное им имя: «Джо!.. Мой маленький Джо!» Мгновение спустя привидение растаяло в воздухе. Понятное дело, верить или не верить этому, личное дело каждого.
В тот момент, когда видели призрак, малыш Джо, как позднее установили совершенно точно, блуждал в прериях на другом конце континента возле местечка под название Виннемакка, в штате Невада. В этот город он попал доброй волей одного дальнего родственника по линии умершего отца, который его усыновил и трогательно за ним ухаживал. Но в тот вечер малыш бежал из-под опеки и растворился в пустынных прериях Невады.

* * *

О дальнейших его злоключениях большей частью нет сведений: редкие известные эпизоды перемежаются длинными пробелами, заполнить которые мы можем исключительно домыслами. Доходили слухи, что его подобрала и приютила семья индейцев-кочевников и какое-то время маленький бродяжка жил с ними, а потом они его продали. Да-да, он действительно был продан за какую-то сумму наличными на железнодорожной станции, расположенной довольно далеко от Виннемакки, женщине с проходящего поезда. Это был восточный экспресс, и его путь лежал к Восточному побережью. Надо отдать должное, впоследствии эта женщина пыталась разыскать родственников мальчика, но тщетно. В конце концов она его усыновила, поскольку была вдова и бездетна. На данном отрезке собственного жизненного пути маленького Джо явно нельзя было безоговорочно назвать несчастным сиротой – слишком много «родителей» стояло между ним и ужасной сиротской долей.
Миссис Дарнелл, вновь обретенная мать маленького Джо, жила в Кливленде, штат Огайо. Однако ее приемный сын недолго прожил с ней под одной крышей. Однажды под вечер полицейский, новичок на этом участке, совершал обычный обход и заметил, как мальчишка тайком выбирался из дома. На вопрос блюстителя порядка, куда он направляется, паренек ответил: «Иду домой». Должно быть, он воспользовался поездом, поскольку три дня спустя очутился уже в Уайтвилле, который, как известно, довольно далеко от Кливленда. Платье его было в плачевном состоянии, и он был ужасно грязен. Поскольку ребенок не мог внятно объяснить, кто он такой и что здесь делает, его арестовали как бродягу и приговорили к заключению в местной колонии для несовершеннолетних преступников, где наконец-то малыша вымыли. Джо убежал из Уайтвильской колонии для несовершеннолетних, как только юных заключенных отправили в лес за хворостом. С тех пор в Уайтвилле его никто больше не видел.

* * *

В следующий раз мы его встречаем на перекрестке одной из улиц в пригороде Блэкбурга. Идет холодный осенний дождь, одинокая фигурка сиротливо маячит на углу и мокнет под потоками воды. Похоже, сейчас самое время объяснить, что капли дождя, падавшие на Джо, вовсе не были серыми и клейкими, серым от грязи было его лицо, грязной и засаленной – одежда; и дождь напрасно тщился отмыть их. Вообще, вся его фигура, казалось, создана рукой талантливого художника, а не стечением обстоятельств, настолько живописно он был истрепан и грязен. Ко всему прочему на бродяжке не было обуви, ступни его были босы, покраснели и распухли, и когда он шел, то хромал на обе ноги. Что касается одежды… едва ли, лицезрея причудливые лохмотья, можно было представить первоначальный облик платья и догадаться, каким чудом они еще держатся на этом тщедушном теле. Ему было холодно. Он чертовски замерз и вполне сознавал это. Быть может, и кто-то другой замерзал этим вечером, но его не было рядом с малышом Джо. Мальчик был одинок, и никого поблизости. Как он смог сюда добраться, едва ли он сумел бы объяснить самостоятельно, хотя его словарный запас и составлял почти сто слов. Пусть он проделал огромный путь, вряд ли он имел хотя бы малейшее представление, где он теперь находится и зачем он здесь.
Конечно, маленький Джо был, скажем так, очень странным, но отнюдь не недоумком, по крайней мере, если сравнивать его с современными детьми того же возраста. Он очень замерз и проголодался, но все-таки нашел в себе силы продолжать путь; он шел, сильно сгибая ноги в коленях и стараясь ступать на носки – ноги его распухли, и ему было очень больно. Он решил постучаться в дверь одного из домов – таких теплых и ярко освещенных, выстроившихся длинной вереницей по обеим сторонам улицы. Но едва он предпринял попытку сделать это и открыл калитку одного из них, как навстречу ему выскочила злая зубастая собака. Он испугался и подумал (не без основания, кстати), что раз перед домами бегают такие злобные твари, значит, и хозяева им под стать, и он поплелся прочь. И слева, и справа от него теперь простирались серые, мокрые поля, но он ковылял вперед сквозь дождь, заливавший ему глаза, сквозь ночь, густеющую сумерками и туманом, по дороге, что вела в Гринтон. К слову сказать, эта дорога наверняка приведет вас в Гринтон. Конечно, если доведется без приключений миновать кладбище. Время от времени случалось, что кому-то и не везло. На этот раз не повезло малышу Джо.

* * *

Его нашли на следующее утро, мокрого насквозь, холодного, но голода он уже не чувствовал. Вероятно, на кладбище он проник через кладбищенские ворота в надежде, что они приведут его к дому, где нет собаки, и долго вслепую блуждал в темноте, спотыкаясь о могильные холмы и надгробья, до тех пор, пока окончательно не выбился из сил и понял тщетность своих усилий. Маленький бродяжка лежал на боку, измазанной в глине щекой пристроившись на такой же грязной ладошке, другой рукой он обнимал себя в тщетной попытке сохранить тепло под лохмотьями; вторая щека, обращенная к небу, была чиста и бела как снег, словно Господь запечатлел на ней свой поцелуй.
Стало известно, хотя тогда никто не задумался над этим, вероятно потому, что тело еще не было идентифицировано; малыш покоился на надгробной плите могилы своей матери – Хэтти Парлоу. Но могила не разверзлась, чтобы принять его.

За стеной

Несколько лет назад на пути из Гонконга в Нью-Йорк я решил на неделю задержаться в Сан-Франциско. Немало лет минуло с той поры, когда я покинул этот город. Многое изменилось и в моей судьбе. Надежды на деловой успех в Юго-Восточной Азии многократно превзошли самые смелые ожидания: теперь я был достаточно богат, чтобы вновь посетить свой родной город. Но не столько тщеславие влекло меня в Сан-Франциско, сколько желание возобновить старую дружбу – с теми из друзей молодости, что еще живы, помнят меня и полны той же горячей привязанности.
Главным среди них, разумеется, был Моан Дэмпьер, – старый школьный друг, с которым мы были связаны давней, но – что, увы, типично для большинства мужчин – беспорядочной перепиской, которая к тому же прервалась за несколько лет до моего возвращения.
Кстати, доводилось ли вам заметить, что чем дальше вы удаляетесь от своего адресата, тем труднее писать письма? К сожалению, это – закон, и его действию подвержен каждый нормальный человек.
Я запомнил Дэмпьера красивым, сильным молодым человеком академических вкусов с явной антипатией к занятию тем, что мы называем общественно полезной деятельностью.
Более того, в его действиях, мыслях и поступках ясно читалось безразличие ко многим из вещей, к которым мир стремиться, включая и благосостояние, которым, впрочем, он от рождения был наделен достаточно, чтобы иметь все, чего только ни пожелает. Я полагаю, что многие черты характера достались ему от поколений его предков – мой друг принадлежал к одной из старейших и славных фамилий в стране, посвятивших свою жизнь великолепному ничегонеделанью и гордо являвших свое принципиальное отвращение к торговле, политике или какому-либо иному роду занятий.
Моан был человеком впечатлительным, сентиментальным и, можно сказать, даже немного суеверным.
Вероятно, последнее обстоятельство и особый психологический склад натуры привели его к увлечению тем, что принято называть оккультными науками.
Впрочем, свойственная ему от природы рассудочность хранила его от чрезмерной увлеченности предметом изысканий, поскольку он не изменил ни одной из своих привычек и набеги в царство теней совершал, не покидая фамильной резиденции в несколько старомодном, но недурно сохранившемся и еще не утратившем респектабельности районе.

* * *

Вечер, когда я собрался навестить своего друга, выдался ненастным. Калифорнийская зима была в самом разгаре: бесконечный дождь несся по пустынным улицам и, влекомый порывами неистового ветра, с ожесточением набрасывался на стены домов. Однако мой возница без труда обнаружил место, адрес которого я ему сообщил. Вероятно, район этот был ему хорошо знаком.
Нужный мне дом, несколько мрачный с виду, стоял в центре обширного земельного участка, но ни цветов, ни травы я не заметил. Единственным украшением пейзажа можно было считать три или четыре дерева, росшие у дома, но и те, казалось, корчились в муке под порывистым зимним ветром и будто стремились покинуть своего угрюмого соседа, найдя тихую обитель где-нибудь в океанских просторах. Дом был двухэтажным, кирпичной кладки, с угловой башенкой, возвышавшейся еще на этаж с одной из сторон здания. Весь он был погружен во мрак, только в башне светилось единственное окно. Нечто в открывшемся пейзаже заставило меня содрогнуться. Впрочем, может быть, виной тому была струйка холодной дождевой воды, скользнувшая за воротник, когда я пытался укрыться под козырьком, нависавшим над дверным проемом.
В ответ на письмо, которое я послал Дэмпьеру, предварял свой визит, мой друг написал: «Пожалуйста, не звоните. Просто открывайте дверь и поднимайтесь». Так я и поступил.
Лестница была едва освещена единственным газовым рожком, приютившимся где-то на середине второго пролета. Однако я умудрился одолеть ее, ничего не переломав себе при этом, и вскоре входил сквозь настежь распахнутую дверь в освещенную, квадратную комнату башни.
Хозяин вышел мне навстречу в халате и в домашних тапочках, всем своим видом тем не менее демонстрируя искреннее радушие. И если у входа в особняк у меня мелькнула мысль, что от старого друга я мог удостоиться более радушного приема, то первый же взгляд, брошенный на него, тотчас растопил мою обиду.
Дэмпьер сильно переменился, и не в лучшую сторону. Старость его еще не настигла, но, едва миновав средний возраст, он уже поседел и ссутулился, худоба высветила угловатость и неуклюжесть фигуры, лицо, молодое, но уже изборожденное морщинами, обрело мертвенно-бледный оттенок. Одни лишь глаза – неестественно-большие – горели на этом мертвом лице, но свет их не столько обрадовал, сколько испугал меня.
Он усадил меня в кресло, предложил сигару, и в его тяжеловесной суетливости я углядел искреннее стремление показать, насколько он рад моемy приходу. Между нами завязался малозначительный разговор, в течение которого я, однако, никак не мог освободиться от чувства изумления той глубокой перемене, что произошла в нем.
Он, должно быть, почувствовал это и, улыбнувшись открыто, но печально, произнес:
– Я вижу, ты разочарован во мне. Да… – non sum qualis eram.
Его слова застали меня врасплох, и, не зная что ответить, я произнес:
– Не знаю право, отчего ты так решил… По крайней мере, твоя латынь безупречна, как и прежде.
Лицо его прояснилось.
– О нет, – сказал он, – латынь – мертвый язык, а язык расцветает в общении. Но будь добр, наберись терпения: там, где я блуждаю, другой язык, и, быть может, более красноречивый. Возможно, уже настала пора получить весточку и из того мира?
Улыбка таяла на его лице, когда он произносил эту фразу, но едва он закончил, меня неприятно поразила серьезность, с которой его глаза вглядывались в мои. Но его настроение не передалось мне, по крайней мере я попытался не дать ему разглядеть тревогу в моих глазах и отвел их в сторону. Меня глубоко поразило предчувствие смерти, исходившее от него.
– Я думаю, что это произойдет очень не скоро, – в замешательстве забормотал я, – до тех пор, по-крайней мере, пока человеческая речь не выйдет из употребления…
Он ничего не ответил. Я тоже молчал, удрученный поворотом, который принял наш разговор, и не знал, как перевести его в более безопасное русло.
Внезапно, когда буря, неистовствовавшая за окнами, на мгновение стихла, в повисшей вдруг мертвой тишине я услышал тихий стук – он доносился из стены за моей спиной.
И было похоже на то, что звук этот рожден человеческой рукой. Но стучали не так, когда требуют открыть дверь и впустить. Скорее стук этот напоминал условный сигнал. «Я здесь, я рядом, в соседней комнате» – вероятно, это он должен был означать. Тональность условного сигнала иная, и, я думаю, любой из нас обладает достаточным опытом, чтобы различить их.
Я взглянул на своего товарища. Если в моем взгляде и был вопрос, то он явно не заметил его. Казалось, он забыл о моем существовании и воззрился на стену за моей спиной с выражением в глазах, которому я не в состоянии подобрать определение, хотя моя память так же ярка сегодня, как тогда были обострены чувства. Я ощутил неловкость ситуации и встал, чтобы попрощаться и уйти. Лишь заметив мое движение, он словно очнулся.
– Пожалуйста, сядь, – сказал он, – там никого нет.
Но стук повторился, и вновь мне послышалась в нем та же мягкая настойчивость, что и прежде.
– Извини меня, – сделал я еще одну попытку, – уже поздно. Может быть, мы встретимся завтра?
Он рассмеялся – несколько принужденно, я думаю.
– Как всегда, ты слишком деликатен, – сказал он, – но в этом решительно нет необходимости – там никого нет. Уверяю, эта комната – единственная в башне. Другой здесь нет. В конце концов…
Он не закончил фразу, встал и подошел к окну – единственному в той стене, откуда шел звук, – распахнул его и сказал:
– Смотри…
Не вполне отчетливо понимая, что от меня требуется, я, тем не менее, последовал за ним к окну и выглянул наружу.
Уличный фонарь, висевший неподалеку, давал, однако, достаточно света, чтобы даже сквозь пелену дождя, вновь лившего потоком, разглядеть, что там «ничего нет».
Действительно, кроме отвесной гладкой стены, там ничего не было.
Дэмпьер закрыл окно и указал мне на кресло, а затем сел и сам.
Это происшествие само по себе не заключало ничего таинственного; любое из десятка вероятных объяснений было вполне возможно (хотя, признаюсь, ни одно из них не пришло мне тогда в голову), и все-таки оно поселило во мне странное ощущение…
С одной стороны, поступок моего друга можно посчитать попыткой доказать мне, что мы одни в доме, но с другой – привлечь внимание к непонятному звуку как к явлению значительному и важному.
Что ж, он преуспел в этом: да, действительно, мы были одни в комнате и во всем доме, но – и в этом-то заключалось самое интересное – не дал никакого объяснения случившемуся.
Он молчал. И чем дольше длилось его молчание, тем сильнее оно раздражало и задевало меня. – Мой дорогой друг, – произнес я, прерывал затянувшуюся паузу, и, боюсь, в словах моих звучала откровенная ирония, – полагаю, у меня нет достаточных оснований спрашивать: не многовато ли чертовщины в этом доме? Это не мое дело. Однако, будучи всю свою сознательную жизнь бизнесменом, то есть человеком дела и реальности в самом прямом смысле этих слов, я считаю компанию привидений неподобающим для себя обществом. А потому сейчас я отправляюсь к себе в отель, где моими гостями будут, по крайней мере, существа из плоти и крови.
– Пожалуйста, останься, – сказал он.
Мои невежливые слова или совсем не задели его, или он просто не обратил на них внимания.
– Ты не представляешь, как я благодарен тебе за то, что ты сейчас здесь, рядом со мной. То, что ты недавно слышал, я сам слышал всего лишь дважды, но убедил себя, что это – галлюцинация… И вот теперь, друг мой, благодаря тебе я точно знаю, что это не грезы, я на самом деле это  слышу. И это значит для меня так много! Много больше, чем ты можешь себе представить. Прошу тебя, возьми сигару и запасись терпением. Я хочу рассказать тебе всю историю.
За окном все так же лил дождь. Временами, когда налетал шквал, его монотонный шум прерывался, и тогда ветви деревьев зловеще скрипели по оконному стеклу.
Была глубокая ночь, но мое любопытство, равно как и искренняя симпатия к другу, превратило меня в благодарного слушателя, и я с начала до конца не прервал его рассказ ни единым словом или восклицанием.
– Десять лет назад, – начал он, – я снимал квартиру. Ты, должно быть, помнишь эти ряды безобразных и безликих одинаковых домов на другом конце города, на Ринкон-Хилл. Поначалу он считался одним из лучших районов Сан-Франциско, но вскоре пришел в упадок и к тому времени, когда я там поселился, лучшие его дни были уже позади, а не так давно эти кварталы вообще снесли. Вереница строений, в одном из которых я жил, располагалась довольно далеко от деловой части города. Каждый дом перед фасадом имел свой собственный миниатюрный садик, отгороженный от соседей невысокой железной изгородью. Садик с математической точностью рассекала дорожка, посыпанная гравием и окаймленная крупными камнями. Она вела от калитки в изгороди к двери в дом. Однажды утром я вышел из дверей своей квартиры и увидел молодую девушку. Она шла в сторону дома по тропинке, с той же точностью рассекавшей соседний участок, слева от моего. Был теплый июньский день, она была одета в нечто белое и воздушно-легкое. На голове красовалась широкополая соломенная шляпа, причудливо украшенная искусственными цветами и прелестными ягодками, как и полагалось по моде того времени.
Изысканная простота костюма ненадолго привлекла мое внимание – взглянув на ее лицо, я не мог уже думать ни о чем земном.
Не пугайся, я не собираюсь ее описывать, да и это было бы оскорбительно для нее, скажу только, что красота ее была бесподобна. Все совершенства, о которых я грезил, были воплощены в этой девушке, словно она – не дитя человеческое, но изваяна рукой самого Создателя. Потрясение мое было столь велико, что я, ничтоже сумняшеся, снял перед ней шляпу, как католик или протестант в религиозном экстазе обнажает голову пред ликом Святой Девы Марии.
Однако молодая женщина не выказала и тени неудовольствия; она просто взглянула на меня своими восхитительными темными глазами и, не сказав и слова, прошла в свой дом. Но во взгляде ее было нечто, что заставило мое дыхание прерваться. Я стоял как вкопанный со злополучной шляпой в руке и ужасно переживал свою бестактность.
Но было и другое чувство, которое я тщательно скрывал, но лелеял в себе – меня поразила удивительная красота незнакомки.
Замешательство длилось недолго, и я продолжил свой путь, но сердце мое осталось там, на тропинке ведущей к дому, и оно принадлежало более не мне, а тому неземному созданию, что встретилось мне.
Обычно со службы я возвращался на закате, но в тот день уже к полудню совершенно утратил способность что-либо делать или думать о чем-либо ином, кроме таинственной красавицы, и после обеда был уже дома. Но напрасно оставшуюся часть дня я провел в своем палисаднике, притворяясь, что увлечен цветами, растущими там и до которых прежде мне не было никакого дела. Мои надежды были напрасны. Она так и не появилась.
Беспокойную ночь продолжил день, наполненный надеждами, ожиданием и разочарованием.
Но еще сутки спустя, когда я бесцельно бродил по окрестностям, я встретил ее.
На этот раз я сумел не повторить глупости, совершенной днями раньше, не снял шляпы, и взгляд мой не был бестактно долгим и пристальным, но сердце мое, понятное дело, билось неровно. Я почувствовал, как против воли краска румянца заливает лицо, когда она подняла на меня взгляд своих черных, больших глаз. Я понял, что она узнала меня, и в серьезном взгляде ее глаз не было ни лукавства, ни дерзости, ни кокетства.
Не стану утомлять тебя подробностями. С тех пор я встречал ее многократно. Но не только не пытался свести с ней знакомство, но даже делал вид, что почти не замечаю ее.
Возможно, мое поведение покажется тебе непонятным, непонятны будут и усилия, которых оно мне стоило. Да, я влюбился в нее или вбил себе в голову, что влюбился. Но может ли любовь переделать характер, а с ним и отношение к жизни?
Как ты знаешь, от рождения я принадлежу к так называемой аристократии. Так называемой, потому что не перевелись еще глупцы, которые любят делить общество на классы. И находятся еще большие, которые гордятся своей принадлежностью к этой касте…
Он саркастически улыбнулся.
– Несмотря на всю красоту, грацию, очарование, девушка не принадлежала к этому кругу. Я навел справки и узнал ее имя – нет необходимости сейчас его упоминать, – разузнал кое-что и о ее семье. Она была сиротой и жила у тетки – старой, неприятной особы, страдавшей от ожирения и скверного характера. Дом ее стоял по соседству, рядом с моим.
Ты знаешь, что позднее я наследовал приличный капитал, чтобы ни в чем себе не отказывать, но в ту пору я был совсем небогат и жил исключительно на жалованье.
Женитьба на девушке связала бы меня с ее семьей и приговорила к чуждому стилю жизни. Мне пришлось бы расстаться со свободой, книгами, проститься с милыми моему сердцу привычками и занятиями и… зарабатывать деньги. Последнее уронило бы меня не только в собственных глазах, но (что тогда было особенно существенно для меня!) и в глазах «общества».
Так я думал. И эти доводы казались мне убедительными. Я размышлял о множестве обстоятельств, думал обо всем и обо всех, кроме самого себя, да и как я мог думать по-иному, если за мной стояли поколения предков и каждый кровяной шарик в крови, бегущей по моим венам, восставал против возможного мезальянса?..
Но был ли в этом хоре голосов и мой голос?
Короче говоря, моя любовь, это восхитительное чувство, видимо, на какое-то время покинула меня, и возобладали иные чувства: мои вкусы, привычки, предубеждение и сословные инстинкты.
Ко всему прочему – наверно, ты помнишь? – я всегда был неисправимо сентиментален и, знаешь, вероятно, находил какое-то особое, утонченное удовольствие в нашем странном диалоге, безличном и высокодуховном одновременно, который знакомство могло опошлить, а женитьба разрушить совершенно.
Нет женщины, убеждал я себя, столь же совершенной внутренне, как и внешне.
Любовь – восхитительный сон, так стоит ли желать пробуждения?
Итак, стиль поведения, продиктованный указанными соображениями и предубеждениями, был определен. Честь, гордость, благоразумие, страх утраты идеалов – все повелевало мне отступить, отказаться, но для такого шага я был слишком слаб.
Самое большее, на что я был способен, – напрягая всю мою волю, избегать встреч с девушкой, что я и делал довольно успешно. Я исключил любую возможность нечаянного столкновения с ней – совсем перестал выходить в сад, покидая дом только тогда, когда знал, что она уже ушла на свои музыкальные занятия, возвращался всегда затемно.
И все же, несмотря на предпринятые предосторожности, я был словно лунатик, живущий в мире своих сладких грез.
Ах, друг мой, вы, как человек практичный, едва ли сможете вообразить ту призрачную атмосферу, в которой я обитал.

* * *

И вот однажды вечером я совершил поступок, достойный идиота, каковым, впрочем, я тогда и был. Незадолго до того у меня случился разговор – пустой и необязательный – с хозяйкой, у которой я снимал квартиру, женщиной скверного характера и к тому же отъявленной сплетницей. От нее я узнал, что спальня молодой женщины и моя спальня соседствуют, их разделяет одна стена.
И вот тогда же вечером, движимый неожиданным, но вздорным и неприличным импульсом, я негромко постучал в стену, разделявшую наши комнаты. Ответа, естественно, не последовало. Да я и не ожидал его. Но словно безумие охватило меня, и я вновь постучал, уже сильнее и настойчивее. И вновь безрезультатно. На том мой эксперимент закончился: я овладел собой, и у меня хватило благоразумия не продолжать более.
Спустя час, который я провел, по обыкновению своему, погруженный в грезы и чтение книг, я вдруг услышал – или ослышался? – что на мой сигнал ответили.
Отбросив книгу, я метнулся к стене и твердой рукой (настолько твердой, насколько позволяло мое отчаянно бьющееся сердце) сделал три медленных удара.
На этот раз отклик был отчетливым и безошибочным: один, два, три – точное повторение моего сигнала. Это было все, чего я добился. Но этого было достаточно, даже слишком много.
– Точно так же все повторилось и на следующий вечер и вскоре превратилось в ежевечерний ритуал – мой условный стук в стену и ее ответ, в точности воспроизводивший его.
Это длилось довольно долго, и в течение всего периода я был безумно, безудержно счастлив.
Но, по той же извращенности своей натуры, я не предпринимал попыток увидеть ее.
И однажды, как и следовало ожидать, я перестал получать ответы.
Ей это неприятно, сказал я себе, потому что теперь, после столь длительного заочного знакомства, моя возможная робость уже странна и необъяснима. И тогда я перерешил все заново: разыскать ее и свести знакомство. И что же?
Я не знал тогда, не представляю и сейчас, что могло из этого получиться. Знаю только, что провел множество дней в надежде встретить ее, но тщетно: она была столь же невидима, как и неслышна. Я блуждал по улицам, на которых мы встречались, но она не приходила. Из своего окна я следил за садом перед ее домом, но она не входила в дом и не выходила из него.
Я впал в глубочайшую депрессию, уверовав вдруг, что она уехала, и в то же время не предпринял никаких шагов, чтобы прояснить ситуацию у своей квартирной хозяйки, которая наверняка знала все. Но не сделал этого только потому, что та отозвалась о девушке недостаточно любезно.
А затем наступила роковая ночь. Снедаемый страстями, удрученный собственной нерешительностью и неведением, уставший, я рано лег спать и провалился в беспокойный сон.

* * *

В середине ночи что-то разбудило меня – и мой мир рухнул в одночасье, превратившись в зыбкий кошмар.
Я очнулся и обнаружил, что сижу на кровати, широко раскрыв глаза, и напряженно вслушиваюсь в тишину.
Затем мне почудилось, что я слышу едва ощутимый звук – постукивание в стену, – отдаленный призрак знакомого сигнала. Через насколько мгновений он повторился: один, два, три… погромче, чем предыдущий, но, казалось, наполненный тревогой и даже отчаянием и требующий немедленного ответа. Я было повернулся к стене с намерением ответить, но проклятый бес противоречия опять вмешался и принялся нашептывать мне о сладком чувстве отмщения. Она так долго и так жестоко мучила меня, не замечая моих сигналов! Что ж, теперь я помечаю ее!
Господи, помилуй меня, какая непроходимая глупость!
Весь остаток ночи я лежал не смыкал глаз, лелея свое упрямство и наслаждаясь сладостным чувством отмщения и… слушал… слушал… слушал…
На следующий день я встал поздно и, выходя из дома, столкнулся со своей домохозяйкой.
– Добрый день, мистер Дэмпьер, – сказала она. – Слышали новость?
Я ответил в том смысле, что никакие новости мне неизвестны, да и вообще не уверен, что хочу их услышать. Но скрытый смысл моего высказывания, как всегда, не дошел до сознания почтенной дамы.
– Ну, как жe! Я говорю о той несчастной больной молодой леди, что жила по соседству… буквально за вашей стеной… – протараторила она. – Как?! Вы ничего не знаете? Что вы! Она уже несколько недель как болела. А теперь….
Я бросился к ней.
– А теперь, – закричал я. – Что теперь?
– Она умерла.
Это еще не вся история. В середине ночи, как я узнал позднее, больная, очнувшись от долгого забытья после недели в лихорадке, попросила – это была ее последняя просьба, – чтобы ее кровать передвинули к противоположной стене комнаты. Ее сиделки подумали, что ее причуда – помутнение рассудка после тяжкого беспамятства лихорадки, но подчинились. И тогда несчастная, собрав усилием воли угасающие силы, попыталась восстановить прерванную связь – золотую нить чувства, прихотью судьбы возникшего между воплощением чистоты и невинности и чудовищным себялюбием законченного эгоиста.
…Что я мог сделать, как я мог искупить свою вину? Да и возможно ли обрести покой после того, что случилось? Особенно в такую ночь, как эта, когда видения и призраки, гонимые своевольными ветрами, наполняют бурю и тьму знаками и зловещими предвестиями, страшными напоминаниями и предзнаменованиями гибели и рока.
Этот знак – третий по счету. Когда это случилось впервые, мой разум еще не был готов понять и воспринять его. Во второй раз я ответил на него, но безрезультатно.
Сегодняшняя весть венчает «роковую триаду», о которой некогда писал великий Парапелиус Некромант.
Впрочем, ты человек практический и едва ли о нем слышал. Больше мне нечего сказать.

* * *

Мой друг закончил свое повествование. Сама мысль говорить о том, что услышал, уточнять, расспрашивать, показалась мне кощунственной. Я просто встал и пожелал ему доброй ночи. Всю силу сочувствия и симпатии к нему я вложил в свое рукопожатие и по его глазам понял, что он принял их.
В ту же ночь, одинокий, погруженный в скорбь и раскаяние, он отправился в Неведомое – в то дальнее странствие, откуда никто и никогда не возвращается.

Неизвестный

Он появился внезапно, выступив из тьмы в круг света, отбрасываемый пламенем нашего костра, и сел на камень.
– Вы не первые в этих местах, – бесстрастно произнес он.
Никто не возражал: сам факт появления этого человека подтверждал его правоту – он был не из нашего отряда и, должно быть, находился где-то поблизости, когда мы разбивали свой лагерь. Несомненно и то, что его компаньоны где-то рядом: в этих местах в одиночку не путешествуют – одному здесь не выжить. За ту неделю, что мы провели в этих местах, единственными живыми существами, кроме нас и наших лошадей, были только гремучие змеи да рогатые лягушки. В пустынях Аризоны, довольствуясь обществом одних лишь этих тварей, долго не протянешь: нужно иметь припасы, оружие, упряжь, всевозможный багаж – «амуницию», одним словом. А это предполагает компаньонов. И постольку, даже глядя на нас самих, нетрудно было догадаться, что за народ могли быть его товарищи. Многим из отряда слова незнакомца показались бесцеремонными, а тон – вызывающим, потому кое-кто из наших «джентльменов удачи» вскочил на ноги и потянулся за оружием. Данная предосторожность, если учесть время и место, вовсе не была излишней. Впрочем, чужак не обратил внимания на угрожающие жесты моих товарищей и вновь заговорил с той же бесцветной монотонной интонацией в голосе:
– Тридцать лет назад Рамон Галлегос, Уильям Шоу, Джордж У. Кент и Бэрри Дэвис, все из Тусона, перевалили горы Санта-Каталины и двинулись прямо на запад – прямо, насколько позволял ландшафт местности. По пути мыли золото, но думали, если нам не повезет в этом деле, добраться до реки Хила в районе Биг-Бенда, где, как мы знали, находился поселок. У нас было хорошее снаряжение, но не было проводника – только Рамон Галлегос, Уильям Шоу, Джордж У. Кент и Бэрри Дэвис…
Незнакомец повторил имена медленно и отчетливо, словно хотел навсегда запечатлеть их в памяти слушателей. Каждый из нас внимательно разглядывал неизвестного, однако напряжение относительно его приятелей, таящихся где-то за черной стеной обступившей нас тьмы, постепенно ослабло: в поведении самозваного историка ничто не указывало на враждебность. Он совершенно не походил на врага, а скорее на безобидного лунатика. Не новички в этих краях, мы знали, что уединенная жизнь обитателей здешних равнин способствовала некоторым изменениям в их психике, доводя некоторых даже до умопомешательства. Человек подобен дереву: в лесу, в окружении себе подобных, оно тянется ввысь и вырастает, сообразно собственным индивидуальным и родовым свойствам, красивым, стройным и… похожим на своих собратьев; в одиночестве же оно открыто всем стихиям, которые ломают и корежат его. Эти мысли владели моим сознанием, когда я разглядывал незнакомца из-под полей надвинутой на лоб шляпы. «Этот парень ненормальный, – думал я, – это точно. Но что он делает здесь, в самом сердце пустыни?»
Приступая к рассказу о событиях, которым был свидетелем, я надеялся, что смогу описать внешность неизвестного. Но, к несчастью и собственному изумлению, не смог этого сделать. Удивительно и другое: не нашлось даже двух одинаковых свидетельств того, как он выглядел и во что был одет, а когда я попытался сформулировать собственные впечатления, они словно ускользали от меня. В принципе, любой человек в состоянии более или менее связно рассказать о событиях – способность к словесному изложению дана нам от рождения, – но писательский талант – это дар небес, а я, вероятно, его лишен…
Никто не нарушил молчания, и незнакомец продолжал свой рассказ:
– В те времена эти места мало походили на нынешние. Ни единого ранчо вы не нашли бы между Хилой и Заливом. Но здесь водилась дичь, а у немногочисленных источников воды росло достаточно травы, чтобы животные не голодали. Если бы удача была на нашей стороне и мы смогли бы избежать встречи с индейцами, то, скорее всего, проскочили. Но за какую-то неделю цели экспедиции круто изменились – теперь нас уже не волновала нажива, мы спасали свою жизнь. Мы зашли слишком далеко, чтобы возвращаться назад, и то, что ожидало нас впереди, едва ли могло сравниться с уже перенесенными испытаниями. Мы продвигались вперед, перемещаясь главным образом ночью, чтобы не столкнуться с индейцами и избежать страшной дневной жары, скрываясь с той тщательностью, на которую только были способны. Временами, опустошив совершенно все запасы вяленого мяса и фляги с водой, мы целыми днями мучились без еды и питья, до тех пор, пока какой-нибудь колодец или лужа на дне высохшего речного русла не восстанавливали наши силы и волю настолько, чтобы мы могли подстрелить дикое животное, пришедшее на водопой. Иногда это был медведь, иногда антилопа, койот, пума – что Бог пошлет. В пищу годилось все что угодно.
Однажды утром, когда мы двигались вдоль скалистой гряды и пытались отыскать проход, нас атаковала банда апачей. Они загнали нас в узкое ущелье – это совсем недалеко отсюда. Индейцы знали, что превосходят нас числом по крайней мере раз в десять, потому отбросили свои обычные трусливые уловки и ринулись галопом, вопя и стреляя на полном скаку. Отстреливаться было бессмысленно: мы гнали измученных лошадей вверх по ущелью до тех пор, пока тропа не стала совсем узкой, потом спешились и, оставив врагу все снаряжение, бросились в заросли саспарели, что росли в одном из склонов ущелья. Себе мы оставили только оружие, каждый из нас сжимал в руках винтовку – Рамон Галлегос, Уильям Шоу, Джордж У. Кент и Бэрри Дэвис.
– Ба, знакомые все лица, – раздался голос нашего записного остряка. Он был родом с Востока и не знаком с элементарными правилами приличия.
Недовольный жест нашего командира утихомирил его, а незнакомец продолжал свое повествование:
– Дикари спешились и разделились. Часть из них двинулась вверх по ущелью, отрезая нам путь отступления, другая осталась на месте, заставляя нас лезть выше по склону. К несчастью, заросли покрывали лишь незначительную часть склона, и стоило нам появиться на открытом участке, как огонь десятка наведенных на нас ружей буквально заставлял вжиматься в землю.
К счастью, вероятно, в спешке, апачи стреляли неважно, и никого из нас не зацепило. Двадцатью ярдами выше по склону начинались отвесные скалы.
У подножья одной из них, прямо за нашей спиной, мы обнаружили узкое отверстие. Мы забрались туда и оказались в пещере размером с небольшую комнату. Здесь мы могли чувствовать себя в безопасности: даже одиночка, вооруженный магазинной винтовкой с хорошим запасом патронов, мог выдержать осаду апачей всего мира. Но против голода и жажды мы были беззащитны. У нас еще хватало мужества, но надежда уже покинула нас.
Ни одного индейца мы потом уже не видели, но по дыму и отблескам костров в ущелье знали, что и днем и ночью, со взведенными курками, они караулят нас в зарослях, – знали, что если кто-нибудь из нас попытается прорваться, едва ли ему удастся сделать даже три шага на открытом пространстве. Мы держались три дня, сменяя друг друга по очереди у входа в пещеру, пока наши страдания не стали невыносимыми.
Тогда – утром четвертого дня – Рамон Галлегос сказал:
– Сеньоры, я не знаю очень хорошо доброту Господа и не знаю, что приятно ему, а что нет. Я жить без религии и не знакомить с ней от вас. Извиняюсь, сеньоры, если я оскорбить вас, но для меня пора кончать игру с апачами.
Он встал на колени на каменный пол пещеры и приставил револьвер к собственному виску.
– Матерь Божья, – сказал он, – прими душу Рамона Галлегоса…
И нажал на курок.
Теперь мы остались втроем: Уильям Шоу, Джордж У. Кент и Бэрри Дэвис.
Я был главным, и мне пришлось говорить.
– Он был смелым человеком, – сказал я, – и знал, когда умереть и как. Глупо пытаться пожить подольше и сойти с ума от жажды или схлопотать пулю от апачей, а то и заживо лишиться скальпа, у нас есть вкус, и мы не настолько дурно воспитаны. Предлагаю присоединиться к Рамону Галлегосу.
– Согласен, – произнес Уильям Шоу.
– Согласен, – повторил Джордж У. Кент.
Я сложил руки Рамона Галлегоса на его груди и платком прикрыл ему лицо.
После этого Уильям Шоу сказал:
– Хотел бы я побыть в таком виде, хотя бы недолгое время.
Джордж У. Кент сказал, что и у него такое же чувство.
– Так и будет, – ответил я, – краснокожие будут выжидать неделю пo крайней мере. Уильям Шоу и Джордж У. Кент, подойдите и встаньте на колени.
Так они и сделали. Я встал перед ними.
– Всемогущий Господь, отец наш… – сказал я.
– Всемогущий Господь, отец наш… – повторил Уильям Шоу.
– Всемогущий Господь, отец наш… – произнес Джордж У. Кент.
– Прости нам грехи наши… – сказал я.
– Прости нам грехи наши… – вторили они.
– И прими наши души…
– И прими наши души…
Я уложил их тела подле Рамона Галлегоса и укрыл им лица.
В этот момент с противоположной стороны костра послышался шум, один из наших вскочил на ноги и направил револьвер в незнакомца.
– А ты! – закричал он. – Ты посмел сбежать? Посмел остаться в живых? Ты – трусливая собака, я отправлю тебя вслед за ними, даже если за это меня повесят!
Но наш командир был проворнее. Он перехватил его руку и сказал:
– Убери пушку, Сэм Янси, и успокойся.
Мы все вскочили на ноги, один только чужак сидел безмолвно и неподвижно. Кто-то схватил Янси за другую руку.
– Капитан, – сказал я, – что-то здесь не так. Или этот тип псих, или он врет – причем самым наглым образом, – и если это так, то у Янси нет резона его убивать. Если же он из того отряда, то их было не четверо, а пятеро, имя одного из которых – вероятно, его собственное – названо не было.
– Да, – сказал капитан, выпуская руку Сэма Янси. Тот сел на свое место. – В этом есть что-то необычное. Несколько лет назад недалеко отсюда нашли четыре трупа белых людей. Со снятыми скальпами и изуродованные, они лежали у входа в пещеру. Там их и похоронили, я видел эти могилы. Завтра и вы их увидите.
Незнакомец поднялся. Он стоял, выпрямившись в свете догорающего костра, о котором мы совсем забыли, увлеченные его рассказом.
– Их было четверо, – повторил он, – Рамон Галлегос, Уильям Шоу, Джордж У. Кент и Бэрри Дэвис.
Огласив в последний раз свой траурный список, он шагнул в темноту, и больше мы его не видели. В этот момент с винтовкой в руках к нам подбежал один из тех, кто стоял в карауле. Он был явно встревожен.
– Капитан! – крикнул он. – Уже с полчаса трое людей торчат там, на пригорке. – Он показал рукой в сторону, куда ушел незнакомец. – Светила луна, и я их видел отчетливо. Они были без оружия, но на всякий случай я держал их на прицеле. Они стоят совершенно неподвижно, но – черт возьми! – они действуют мне на нервы!
– Возвращайся на пост и стой там до тех пор, пока они снова не появятся, – приказал капитан. – Всем остальным спать, или я вас всех суну носом в костер.
Часовой, чертыхаясь, отправился на пост, но обратно не вернулся. Когда мы стали стелить одеяла и укладываться, неугомонный Янси спросил:
– Прошу прощения, капитан, но кто же, по вашему мнению, эти трое, черт их побери?
– Рамон Галлегос, Уильям Шоу и Джордж У. Кент, – прозвучало в ответ.
– А как же Бэрри Дэвис? Надо было его все-таки пристрелить.
– Нет необходимости. Мертвее от этого он не станет. Иди спать.

Монах и дочь палача

I

В первый день мая, в год одна тысяча шестьсот восьмидесятый от рождения Господа нашего мы, монахи-францисканцы Эгидий, Романус и Амброзий, были посланы отцом-настоятелем из города Пассау в монастырь Бершстесгатен, что близ Зальцбурга. Я, Амброзий, был самым молодым из них: мне едва сравнялся двадцать один год.
Монастырь, куда мы направлялись, располагался, как мы знали, в дикой гористой местности, покрытой густыми лесами, населенными дикими зверями и злыми духами; и наши сердца преисполнились скорби: что-то нас ждет там… Но поскольку обязанность любого христианина – выполнять все повеления Церкви Христовой, мы не роптали и даже радовались, исполняя повеления нашего настоятеля.
Получив последние наставления и в последний раз вознеся молитву в храме нашей обители, мы потуже затянули пояса, надели новые сандалии и отправились в путь, благословленные на прощание всей братией. Хотя путь наш был долог и труден, мы не утратили веры в Провидение, веры, которая даст силу молодости и опору старости. Вскоре боль расставания утихла, сердца наши наполнились радостью: впервые нам открылись дивная красота и величие той земли, что создал для нас, ничтожных, Всевышний. Воздух дивно струился, будто сотканный из нитей одеяния Девы Марии; солнце сияло, словно Золотое Сердце Спасителя, несущее свет и жизнь всему живому, а темно-голубое небо как бы венчало прекрасный и величественный храм, в котором каждая травинка, каждый цветок, каждое живое существо радовалось во славу Бога.
Мы миновали великое множество городов, деревень, хуторов, что лежали на нашем пути, встретили множество людей разного обличия и ремесла, и многообразие это восхитило и повергло в изумление нас, бедных монахов. Обилие храмов, встреченных нами в пути, привет и доброе расположение христиан простого звания, равно как искреннее и повсеместное желание бескорыстно услужить нам, странникам, наполняло сердца наши счастьем. Богатство и благополучие церквей на этих землях лучше любых слов говорило, что живут здесь добрые христиане. Ухоженные сады и строения монастырей и приходов являли свидетельство заботы и радения паствы и пастырей. Наши сердца сладостно сжимались, когда слух ловил вблизи или в отдалении перезвон колоколов. Наши души словно впитывали эту музыку, что-то неземное слышалось в ней: будто ангелы на небесах пели Осанну во имя Господа.
Везде, где лежал наш путь, мы благословляли встречных именем нашего святого покровителя. В ответ все они дарили искреннее дружелюбие и радость; женщины и дети подолгу шли рядом с нами, провожая, толпились вокруг, чтобы поцеловать наши руки и испросить благословения. Казалось даже, будто мы уже вовсе не ничтожные слуги Божьи, а властители всей этой прекрасной земли. И хотя гордыня не поселилась в наших душах, и взгляд наш оставался смиренным, мы с робостью всматривались в собственные сердца, боясь, как бы не нарушить заповеди нашего Ордена и не согрешить, возгордившись. Что же касается меня, то я, смиренный брат Амброзий, со стыдом и смятением обнаружил, что душа моя смущена греховными мыслями. Мне казалось, что женщины с большим удовольствием целуют мои  руки, чем руки моих  товарищей, что конечно же было неверно, ибо я отнюдь не святее, нежели они. Просто я был моложе и менее искушен в борьбе с дьявольскими соблазнами. Когда я вдруг ощутил женские чары и увидел, как девушки задерживают взгляды на моем лице, я устрашился: где найти силы, чтобы противостоять искушению? И начал понимать с ужасом и содроганием, что молитва, пост и вериги – одни, сами по себе, – никого не сделают святыми, человеку от рождения необходимо быть столь чистым душой и мыслями, чтобы соблазны были неведомы ему.
На ночь мы обычно останавливались в каком-либо монастыре, где нас неизменно ждал радушный прием. Обильная еда и напитки всегда были на нашем столе. Когда мы приступали к трапезе, вокруг нас толпились монахи, выспрашивая новости о мире, в котором мы, благодаря нашему благословенному путешествию, увидели и узнали так много. Слыша же о цели нашего путешествия, нас обычно жалели за то, что мы обречены жить в горной глуши. Нам рассказывали о ледниках, об увенчанных снегом вершинах огромных скал, ревущих водопадах и сумрачных лесах, а еще обязательно говорили об озере, столь страшном и загадочном, что нет подобного ему во всем мире. «О Господи, укрепи силы наши!» – молились мы.
На пятый день путешествия, невдалеке от города Зальцбурга, нам явилось странное и загадочное видение. На горизонте, прямо перед нами, возникла гряда тяжелых облаков со многими серыми вкраплениями и пятнами более темного оттенка, а между ними и голубым небом лежала полоса совершенно белого цвета. Это зрелище глубоко встревожило нас и озадачило. Облака были неподвижны. Мы наблюдали часами, но ничто не менялось в этой картине. Позже, уже к вечеру, на закате, солнце озарило их. Облака чудно сияли и переливались, а временами, казалось, даже вспыхивали огнем!
Трудно выразить наше удивление, когда наконец обнаружили, что заблуждались: это были вовсе не облака, а нагромождение скал. Это о них мы столько слышали в пути. А то, что мы принимали за белый небесный свод, оказалось снегом, что покрывал горные вершины.

II

Когда мы подошли ко входу в ущелье, что вело в глубь горной страны, смятение охватило нас: казалось, что это врата Ада. Позади осталась прекрасная земля, и теперь мы готовились покинуть ее навсегда. Перед нами громоздились горы, теснины и сумрачные леса. Они угнетали взор и таили опасности. Укрепив сердца наши молитвой и шепча проклятия врагу рода человеческого, мы приготовились вынести все, чтобы нам ни было суждено, и двинулись навстречу неведомому.
С великой осторожностью мы продвигались вперед. Вскоре путь нам преградили гигантские деревья. Их тяжелые кроны почти скрывали свет небес, сумрак сгустился, и холод пронизал нас. Звуки наших шагов и голосов, когда у нас хватало смелости произнести хотя бы слово, возвращались к нам, отраженные скалами, теснившими тропу, по которой мы двигались. Но отзвуки эти были столь отчетливы, многократны и многоголосы и так причудливо искажены, что с трудом верилось, будто это наши голоса и шаги и что нас не сопровождают орды невидимых существ, которые специально насмехаются и устрашают нас. Огромные мрачные птицы срывались со своих гнезд, кружили над вершинами скал и зловеще глядели на нас, бредущих внизу; грифы и вороны кричали такими дикими, злыми голосами, что кровь стыла в жилах. Мы молились, но молитвы и гимны, которые мы пели, не могли дать покой смятенным душам; казалось, они только призывали новых птиц, и те эхом своих голосов еще сильнее устрашали и вносили смятение в наши сердца. Поразительно было видеть огромные деревья, вырванные с корнем и громоздившиеся на склонах холмов; сама мысль о могуществе стихий, совершивших это, приводила нас в содрогание. Временами тропа, по которой мы шли, жалась к самому краю обрыва. За ним, устрашая взор, зияла мрачная пропасть. Началась буря. Никогда не доводилось нам испытать ничего подобного: беспрестанно сверкавшие молнии почти ослепляли, а гром гремел с такой силой, что тысячекратно превосходил раскаты, слышанные доныне. Ужас окончательно подчинил наш разум, и каждую минуту мы со страхом ожидали, что сам дьявол обрушился со скалы или свирепый горный медведь преградит нам путь. Но одни лишь олени да лисы изредка пересекали тропу. Страхи наши стали постепенно слабеть, и мы убедились, что святой Франциск – наш благословенный покровитель – не менее могуществен здесь, в горах, нежели в той прекрасной стране, которую мы покинули.
Долго мы шли и вот наконец достигли берега стремительного потока, чьи серебристые струи воистину радовали взор. В хрустально-чистой глубине мы разглядели благородных форелей, величиной ничуть не уступавших карпам в нашем монастырском пруду в Пассау. Даже в этих диких местах небеса не оставили своей заботой уставших путников!
У подножия величественных скал, покрытых лишайниками, раскинулся луг, на котором росли прекрасные небесно-синие и золотисто-желтые цветы. Названий их мы не знали, но брат Эгидий, столь же благочестивый, сколь и ученый, узнал их по своему гербарию и назвал нам. То были очень редкие цветы, встречавшиеся только в этой местности. Нас восхитил вид бриллиантовых жуков и бабочек, во множестве летавших над лугом. Мы собрали букеты и, счастливые, бегали, пытаясь поймать чудесных насекомых, совершенно забыв недавние страхи, медведей и злых духов.
Мы шли уже много часов, но не встретили ни человеческого жилища, ни чего-нибудь, напоминающего о людях, живущих здесь. Все глубже и глубже мы проникали в горную страну, все труднее давался нам путь через леса и ущелья. Вернулись и прежние страхи, но они уже не поражали наши души с той силой, как прежде, ибо теперь мы знали, что Бог хранит нас. Вновь река преградила нам путь, но, к нашей радости, мы обнаружили, что через нее перекинут грубый, однако прочный мост. Мы уже собирались ступить на него, когда я поднял глаза и на другом берегу увидел зрелище, заставившее похолодеть кровь в моих жилах. За рекой раскинулся луг, поросший дивными цветами, а посреди луга стояла виселица, и мертвец раскачивался в петле! Лицо его было обращено к нам (я легко мог различить мельчайшие его черты), и хотя оно уже почернело и начало разлагаться, без труда можно было определить, что смерть наступила недавно.
Я уже собирался привлечь внимание моих спутников к этому прискорбному зрелищу, когда произошло еще нечто: на лугу появилась юная девушка с длинными, золотистого цвета волосами, голову ее украшал венок.
Она была одета в ярко-красное платье, и ее неожиданное появление, как мне показалось, осветило всю сцену, будто сполох огня. Ничто в ее поведении не говорило о страхе перед виселицей и мертвецом; напротив, она двигалась прямо к виселице, легко переступая босыми ногами, что-то напевая громко, приятным голосом. Девушка размахивала руками, отгоняя стервятников, круживших над этим местом. Недовольные, они хрипло кричали, били крыльями и щелкали хищными клювами. При ее приближении птицы тяжело поднялись в воздух, и лишь один гриф не тронулся с места: он сидел на перекладине виселицы и смотрел угрожающе и с вызовом. Девушка подбежала вплотную к месту, где сидела отвратительная птица, и принялась прыгать и кричать. Тогда гриф расправил свои широкие крылья и нехотя взлетел. Она остановилась, спокойно и задумчиво разглядывая тело несчастного, мерно раскачивающееся под перекладиной.
Пение девушки привлекло внимание моих спутников. Все мы остановились, глядя на прекрасное дитя, не в силах произнести ни слова, настолько поразительный контраст являло собой это небесное создание и его окружение.
Я стоял неподвижно, безмолвно наблюдая эту удивительную картину, и чувствовал, как холод сжимает мое сердце. На мгновение мне в голову пришла сумасшедшая мысль, что я буду здесь погребен и сейчас стою на месте своей будущей могилы. Удивительно, но это ощущение пронзило меня в тот самый момент, когда тень от виселицы накрыла движущуюся девичью фигуру. Конечно, это было совпадение, странное совпадение, одно из тех, что мешают сон с явью и реальность с глупейшими предрассудками. Действительно, ведь только безумцу могла прийти в голову мысль, что добрый христианин и искренний последователь святого Франциска Ассизского может закончить свои дни на виселице.
– Давайте преклоним колени, – сказал я своим товарищам, – и помолимся за душу умершего.
Мы поспешили к скорбному месту и молились горячо, не поднимая глаз. Я был особенно усерден в своей молитве, поскольку сердце мое исполнилось сострадания к несчастному, что качался на виселице. Я припомнил слова Господа нашего, сказанные по этому поводу, припомнил и то, что Он простил разбойника, распятого на кресте рядом с Ним. Кто знает, может быть, никто не сказал доброго слова и не даровал этому грешнику прощения перед смертью?
При нашем приближении девушка отбежала в сторону и остановилась, глядя на нас в нерешительности. Однако внезапно, в самый разгар нашей молитвы, я услышал ее звонкий голос: он дрожал от напряжения, словно ужас переполнял ее. Она закричала: «Гриф! Гриф!..» Я посмотрел вверх и увидел огромного, серого цвета стервятника, который кругами плавно скользил вниз. В нем не было ничего, что могло бы напугать ее, и приближение птицы не несло в себе никакой угрозы ни нам, ни нашим молитвам. Но девичий голос прервал нас, и братья, негодуя, принялись бранить ее.
– Остановитесь, – прервал я их, – быть может, это ее родственник. Подумайте об этом, братья мои. Эта чудовищная птица прилетела, чтобы терзать плоть тела его и клевать его глаза. Что же странного в том, что она закричала?
– Тогда, Амброзий, ступай к ней, – произнес один из братьев, – и скажи, чтобы она помолчала, пока мы будем молиться за упокой души этого грешника.
Я пошел по цветущему лугу к тому месту, где стояло дитя, устремив взгляд своих глаз на стервятника, который, сужая круги, приближался к виселице. Безмолвно, выпрямившись, девушка смотрела, как я приближаюсь, и когда я увидел ее глаза – большие и темные, – я заметил, что в них мелькнул страх, словно она боялась, что я причиню ей какое-то зло. Странным было то, что когда я подошел совсем близко, она не сделала ни шага мне навстречу и не поцеловала мне руку, как это обычно делали женщины и дети.
– Кто ты? – спросил я ее. – И что ты делаешь одна в этом скорбном месте?
Она ничего не ответила мне, не подала никакого знака, не сделала никакого движения, и потому я повторил свой вопрос:
– Скажи мне, дитя, что ты здесь делаешь?
– Отгоняю стервятников, – отвечала она, и голос ее был мягким, мелодичным и необычайно приятным.
– Этот несчастный – твой родственник? – снова спросил я.
Она отрицательно покачала головой.
– Но ты знала его и теперь скорбишь о его печальной участи?
Она хранила молчание, и мне вновь пришлось спросить ее:
– Как его звали и что привело его к смерти? Какое преступление он совершил?
– Его звали Натаниэль Олфингер. Он убил человека из-за женщины, – произнесла девушка.
Причем сказала она это с такой обыденной интонацией в голосе, что можно было подумать, будто и убийство, и повешение настолько обычны в ее жизни, что и не стоит обращать на них внимания. Это поразило меня, и я вопросительно поглядел на нее, но взгляд ее оставался все так же мягок и безучастен.
– А знала ли ты этого Натаниэля Олфингера, дитя мое? – спросил я.
– Нет, – ответила она.
– Но теперь ты пришла сюда, чтобы уберечь его грешное тело от стервятников? Но почему же ты делаешь это?
– Но и всегда занимаюсь этим…
– Что?
– Всегда, когда здесь повешенный, прихожу и отгоняю птиц – пусть себе ищут другую добычу. Ой! Смотрите… еще один!
Она закричала, и голос ее был пронзительным и диким, а затем подняла руки над головой, замахала и побежала по лугу. Мне показалось, что она сумасшедшая. Птица улетела, и девушка вернулась ко мне. Загорелые руки она прижимала к груди и казалась такой умиротворенной, но дыхание было прерывисто, словно она очень устала.
Мягко, насколько это было в моих силах, я спросил ее:
– Как зовут тебя, дитя мое?
– Бенедикта.
– Кто твои родители?
– Моя мать умерла.
– А отец? – спросил я. – У тебя есть отец? Где он?
Ответом мне было ее молчание. Я попытался разговорить ее, чтобы она сказала, где ее жилище (я хотел отвести бедное дитя домой и попенять ее отцу, чтобы он получше смотрел за своей несчастной дочерью и не разрешал бродить ей на этом страшном месте).
– Так где же ты живешь, Бенедикта? Прошу тебя, скажи мне.
– Здесь…
– Как?! Здесь?! Ах, дитя мое, здесь же ничего нет, кроме этой виселицы!
Девушка рукой указала на сосны. Проследив направление ее жеста, среди деревьев я увидел убогую хижину, которая своим видом более походила на обиталище зверя, нежели человека. Итак, я узнал больше, чем она могла или хотела сказать мне, чья же она дочь.
Когда я вернулся к своим товарищам, они спросили меня, кто эта девушка, и я ответил:
– Дочь палача.

III

Препоручив душу мертвеца попечению Святой Богородицы и Святых Апостолов, мы оставили это проклятое место, но я, уходя, оглянулся на прекрасную дочь палача. Она стояла там, где я оставил ее, и смотрела нам вслед. Чистый девичий лоб был все так же украшен венком, и цветы оттеняли ее чудесную красоту. Большие темные глаза сияли, как звезды в безлунную зимнюю ночь.
Мои товарищи, для которых дочь палача конечно же была вне христианского мира, попеняли мне за то внимание, что я проявил к ней. И я с печалью подумал: «Бедное, прекрасное и несчастное дитя! Тебя гонят и презирают за то, в чем нет твоей вины… Да и разве можно винить ребенка за ремесло ее родителя? И разве не истинно христианская добродетель подвигла это невинное существо отгонять мерзких стервятников от тела человека, которого при жизни она даже не знала, и столь грешного, что суд признал невозможным дальнейшее его земное бытие?»
Во всяком случае, поступок ее показался мне куда как благочестивей деяний иных христиан, подающих милостыню на паперти нищим. Мысли эти переполняли меня, и я не мог не поделиться ими со своими спутниками. Но, к моему удивлению и великой печали, ни один из них не поддержал меня, а напротив, обозвали глупцом и мечтателем, дерзнувшим отрицать извечный порядок вещей. Каждый, говорили они, должен избегать людей того круга, которому принадлежат палач и его семья, а тех, кто правила этого не признает и общается с ними, также следует считать нечистыми. Я, однако, не согласился с ними и принялся упорно доказывать свою правоту.
«Как можно презирать этих людей и относиться к ним как к преступникам, – сказал я своим спутникам, – когда они сами есть часть судебной машины, которая карает настоящих преступников? Они допущены в храм Божий, и пусть место там отведено им самое незавидное, но это не освобождает нас от обязанности молиться за них и молить Всевышнего о прощении их заблудших душ».
Так сказал я, но братья еще сильнее прогневались на меня и принялись громко бранить. Да так дружно и страстно, что я почувствовал себя виноватым, хотя и не понимал, в чем же заключается моя вина. Я не стал им возражать, но в душе своей вознес молитву к Богу и молил Небеса быть милосерднее ко всем нам, чем мы бываем друг к другу. И вновь мысли мои вернулись к несчастному дитя, и душа моя возрадовалась, поскольку имя ее было – Бенедикта.
«Быть может, – подумал я, – имя это даровано ей родителями в честь святого Бенедикта… А по сравнению с ним кто может быть благочестивее?..»
Но здесь я должен прерваться, чтобы рассказать о той удивительной стране, в которую мы теперь вступили. Если бы мы не знали наверняка, что вся земля наша без остатка есть творение Божье, то, наверное, мы не смогли бы избавиться от искушения назвать эту дикую местность творением князя Тьмы.
Мы шли по узкой, извилистой тропе. Глубоко внизу неистово ревела и пенилась река, ударяя в подножия утесов, чьи вершины, казалось, подпирали само небо. Слева громоздился мрачный еловый лес, один вид которого приводил в содрогание, а напротив высилась огромная гора. Черная и зловещая, она вся была испещрена белыми, разной величины и формы пятнами. Долго мы не могли понять, что это за пятна, пока, приблизившись, не узнали – это был снег. Снег покрывал склоны этой громадины. Снег! В середине благословенного месяца мая! Поистине удивительно могущество твое, о Господи!
Тропа поднималась все выше и выше. Мы приближались к цели нашего путешествия. И вот наконец увидели то место, куда так стремились. У подножия огромной вершины, чей вид поверг нас в изумление и трепет, мы разглядели замок и храм, и сердца наши наполнились радостью. По склону горы были рассыпаны дома и хижины, а в центре, как пастух, окруженный стадом, возвышался монастырь – наша новая обитель. Церковь и монастырь были сложены из грубого, темного камня, но в рисунке их линий легко читались благородство и изящество.
Да не оставит нас Господь своей заботой!

IV

Вот уже несколько недель минуло с той поры, как я здесь, но Всевышний не оставил меня своим призрением: я здоров и защищен прочными стенами обители – твердыни Веры, последним убежищем для тех, кто спасается от соблазнов врага рода человеческого, тихим пристанищем всех обремененных скорбью. Конечно, сказанное – не обо мне. Я молод и, хотя в душе моей покой, так мало я знаю о мире и мирской жизни, что порой моя добродетель не кажется мне несокрушимой, и я подвержен соблазну греха. Окидывая мысленным взором свой жизненный путь, я представляю его тоненьким ручейком, который несет свои спокойные воды вдоль мирных полей и цветущих лугов, зная при этом наверняка, что впереди его ждут и бури, и ненастья, и будет их еще много, пока он вольет свои воды в безбрежное море.
Но не горе и не отчаяние заставили меня отказаться от мирской суеты и привели в лоно церкви, но искреннее желание служить Всевышнему. Единственное желание мое – принадлежать Богу, повиноваться святой Церкви и, будучи слугой Божьим, нести благодать всем людям, которых я так глубоко и искренне люблю. Нет ничего удивительного и странного в том, что я оказался под рукой церкви. Церковь заменила мне родителей, которые умерли, когда я был еще ребенком, она кормила, одевала и холила меня, как родное дитя. И я воспринял предназначение свое с великой радостью – что может быть прекраснее служения Богу! Постоянно я думал и мечтал об этом и старался подготовить душу к высшему и священному предназначению. Знаю, что никогда не буду до конца достоин я такого великого счастья, но надеюсь исполнять долг свой с рвением и быть искренним и достойным слугой Божьим и человечьим. Я часто молил небеса даровать мне жестокое испытание соблазном, чтобы я мог преодолеть сатанинское пламя и очистить разум свой и душу. Так я размышлял, распаляя свой дух, пока Господь не смилостивился надо мной и не даровал успокоения, погрузив меня в сон.

V

Наш настоятель отец Андрей был мягким и благочестивым человеком. Братство наше жило в мире и согласии. Никто не ленился, не было среди нас чрезмерно болтливых или, напротив, высокомерных. Во всем царила умеренность, ничего лишнего не было и на столах во время трапезы, хотя богатства обители были огромны: холмы и долины, реки и леса, луга и пашни – все, чем богата эта страна, – все принадлежало монастырю.
Самым примечательным из его владений были соляные копи. Мне говорили, что горы здесь полны соли, и в этом видел я великую мудрость Божью. В поисках этого минерала человек проникает в глубины земли, пробивая шахты и туннели, и выносит горький камень на свет солнца. Много раз я видел эти красные, бурые и желтые кристаллы. Копи дают работу местным поселянам и их детям, есть там и несколько пришлых чужаков, а надзирает над всеми работами управляющий, которого все зовут Зальцмайстер. Это человек сурового нрава, чувствуется в нем большая сила, но отец-настоятель и вся братия говорят о нем мало хорошего, не потому, что он плохой христианин, а потому, что дела его не всегда добродетельны. У Мастера есть сын. Зовут его Рохус – молодой человек приятной наружности, но дикого и необузданного нрава.

VI

Местные жители – гордый и упрямый народ. Мне рассказывали, что в старых хрониках о них говорили как о потомках древних римлян. (Именно они пробили первые шахты в горах, чтобы добывать соль, некоторые из них действуют и по настоящий день.) Те самые потомки римлян – их предки были, наверное, еще упрямее, чем нынешние жители страны, потому что исповедовали идолопоклонство в то время, когда все соседние народы признали крест и веру Христову. Однако теперь они склонили свои гордые головы пред святым распятием, смягчили свои сердца и приняли истинную веру. Внешне с тех давних пор они не изменились, но внутренне стали другими – смиренными и послушными Богу. Нигде больше селяне и горожане не целовали мне руку с таким пылом, как здесь, хотя я был не священником, но простым монахом, – и в этом вижу я победительную силу истинной веры.
От природы здешние жители наделены недюжинной физической силой, они красивы и стройны, особенно молодежь, но и старшее поколение сохраняет величественную осанку до глубокой старости, и всем им присуща поистине королевская гордость. Местные женщины прелестны. Обычно у них золотистого цвета волосы, которые они заплетают в косы и укладывают в красивые прически. Очень любят они и украшения из драгоценных камней – рубинов и агатов, которыми пользуются с большим вкусом. Надо признать, многим они к лицу и замечательно гармонируют с карими глазами, типичными для этого народа. Мне говорили, что среди мужчин горной страны распространен обычай добиваться благосклонности девушки в поединке. Ах! Какие только страсти не бушуют в груди человека! Но поскольку достоверно мне об этом ничего не известно, а сам я никогда не испытывал и не испытаю подобных греховных порывов, едва ли я могу судить и осуждать других.

VII

Я вновь увидел прекрасную дочь палача. Это случилось, когда колокола сзывали верующих к мессе. Я увидел ее напротив монастырского храма. В тот день я был рассеян, и мысли мои были печальны. Утро я провел у постели больного, и потому, увидев в толпе свежее лицо ее, я обрадовался и хотел подойти, чтобы благословить ее, но глаза ее были опущены долу; она не заметила меня. Вся площадь перед храмом была заполнена людьми. Мужчины и юноши с одной стороны – их высокие шляпы колыхались над толпой, с другой – почтенные матери семейств и незамужние девушки, – там и сям сияли золото и драгоценные камни их украшений. Народу на площади было так много, что буквально негде было и яблоку упасть, но, когда бедное дитя приблизилось, все расступились, перешептываясь и глядя на нее кто с презрением, кто со страхом, словно на прокаженную. Сострадание переполнило мое сердце, я последовал за нею и, догнав, произнес:
– Господь благословляет тебя, Бенедикта.
Она отшатнулась, словно испугавшись, потом взглянула и узнала меня, но ничего не сказала, только румянец окрасил ее щеки, и она опустила голову. – Ты боишься заговорить со мной? – спросил я ее.
Она молчала.
– Будь благочестива, молись усердно, не бойся никого, и душа твоя будет спасена, – произнес я.
– Спасибо, мой господин.
– Я не господин твой, Бенедикта, – ответил я, – а всего лишь ничтожный слуга Божий. Только Бог – милостивый Господин наш и любящий Отец всем нам, как бы низко не пали иные. Молись Ему, когда тяжко у тебя на сердце, и Он не оставит тебя.
Пока я говорил, она смотрела на меня, повернув голову так, как смотрит провинившееся дитя на свою мать, поучающую его. Сердце мое преисполнилось состраданием. Мы шли, ничего не замечая кругом, приближаясь к церкви. Врата ее распахнулись, и я ввел ее (О Господи, прости мне мое прегрешение!) – дочь палача! – во храм прежде всех иных прихожан.

VIII

Отец-настоятель послал за мной и, когда я пришел, стал упрекать меня. Он сказал, что мое поведение вызвало великое неудовольствие среди братии и мирян.
– Вижу я в том руку врага человеческого, – произнес он, – иначе зачем ты ввел во храм дочь палача прежде всех?
Что я мог сказать на это, кроме того, что я посочувствовал бедной девушке, и то, что я совершил, совершил только из жалости?
– Почему ты пожалел ее? – спросил меня настоятель.
– Потому что все люди презирают ее, – ответил я, – словно она совершила смертный грех, но она невинна. Ведь нет в том ее вины, что отец ее – палач. Да, и – увы! – но кто-то должен быть палачом.
О святой Франциск, и зачем я только сказал это? Как только не бранил меня отец-настоятель за дерзкие слова мои!
– Раскаялся ли ты теперь? – завершил он вопросом свою речь.
Но как я мог раскаяться в сострадании, ведь сострадание мое было угодно Богу?
Обнаружив, что я упорствую, настоятель очень опечалился. Долго говорил он о кознях дьявола и в конце концов отпустил меня, наложив тяжкую епитимью.
Я принял наказание смиренно и не роптал и теперь заточен в свою келью, где провожу время в молитве и посте. Но не заточение терзает меня, а мысль о несчастной, одинокой и презираемой деве.
Так, погруженный в свои мысли, я стоял подле зарешеченного окна своей кельи, глядя на горные вершины, загадочно чернеющие на фоне вечернего неба. Было тепло, и я распахнул створки окна.
В комнату ворвался свежий воздух, а с ним и звуки потока, ревущего где-то далеко внизу, который пел свою вечную песню, мягко ободряя и утешая меня.
Не помню, упоминал я прежде или нет, что монастырь наш воздвигнут на скале, нависшей высоко над рекой. Прямо напротив окон наших келий громоздились вершины величественных утесов, достичь которых можно только с риском для жизни.
Поэтому нетрудно вообразить мое удивление, когда внезапно я увидел фигуру человека, что карабкался по склону одного из них. Вот он добрался до вершины, подтянулся на руках и выпрямился, застыв на самом краю.
В наступивших сумерках я не мог с точностью разглядеть, кто или что это. Мне даже почудилось, что один из демонов ада пришел искушать меня, и я осенил себя крестом и сотворил молитву. В этот момент фигура взмахнула рукой, и что-то белое влетело в окно, ударило мне в голову и упало на пол кельи. Я наклонился и поднял предмет. Это был венок из цветов, прежде таких я никогда не видел. Белые как снег, мягкие как бархат, они были лишены листьев и совсем не пахли. Я подошел поближе к окну, чтобы получше разглядеть чудесные цветы… Взгляд мой вновь обратился к фигуре на вершине холма, и я услышал нежный звонкий голос, прокричавший мне: «Это я, Бенедикта!.. Спасибо тебе!..»
О Господи! Это была она… Невинная дева!.. Она захотела отблагодарить и утешить меня в одиночестве и скорби, и ее не устрашили ни крутые склоны, ни одиночество. Значит, она знала о том, что я наказан из-за нее. Она даже знала келью, где я нахожусь. Я видел, как она наклонилась вниз, разглядывая страшный обрыв, над которым стояла. Помедлив мгновение, она махнула мне рукой и… исчезла. Помимо воли я вскрикнул – неужели она упала? Я сжал руками железные прутья оконной решетки и рванул их на себя, но та не двинулась с места. В отчаянии я бросился на пол, стеная и плача, и умолял всех святых защитить и спасти несчастное дитя. Я преклонил колени и молился истово, когда услышал ее голос – Бенедикта подавала мне знак, что спуск закончился благополучно.
Она крикнула. Я никогда больше не слышал ничего подобного – так могла кричать только Бенедикта, – в нем было так много искренней радости жизни и задорного веселья. Таким звонким мог быть только ее голос – только он, неискаженный эхом, мог долететь сквозь теснины до окна моего узилища. Звук ее голоса так глубоко тронул мою душу, что я не выдержал и разрыдался, слезы окропили венок из прекрасных диких цветов и мои руки, сжимавшие его.

IX

Будучи монахом-францисканцем, я не мог владеть тем, что мне дорого, и не мог оставить у себя драгоценный дар, что преподнесла мне Бенедикта. Я возложил ее цветы у ног святого Франциска, изображенного на фреске на одной из стен монастырского храма.
Я узнал название тех цветов: из-за их оттенка и потому, что они прекраснее всех иных, их называют эдельвейсами – «благородно белыми». Они очень редки в этой горной стране и встречаются только очень высоко в горах, чаще всего на недоступных вершинах, по краям страшных пропастей в сотни метров глубиной – там, где любой неверный шаг отважившегося собирать их может стать последним.
Эти прекрасные цветы – настоящая дьявольская напасть горной страны: много страшных смертей у них счету. Здешняя братия рассказывала мне, что не бывает года, когда бы не погиб какой-нибудь пастух, или охотник, или просто дерзкий юноша, соблазнившийся редкой красотой этих цветов и попытавшийся собрать букет для своей любимой.
Господи! Будь милостив к ним и упокой их души!

X

Я, должно быть, побледнел, когда во время ужина один из братьев сказал, что на стене храма, рядом с изображением святого Франциска, он обнаружил венок из эдельвейсов редкостной красоты. Еще он сказал, что сорваны они не иначе как на склоне огромного утеса, что нависает на высоте тысячи футов над Мертвым Озером, – все знают, что только там растут такие цветы. В трапезной часто возникали разговоры о Мертвом Озере, и монахи часто рассказывали о нем страшные истории: о том, насколько сумрачны и глубоки его воды, и о том, сколь уродливые существа населяют берега и глубины его.
Посему эдельвейсы Бенедикты вызвали среди монахов много толков и пересудов – всем им было хорошо известно, что лишь самые отчаянные из охотников отваживаются посещать берега таинственного озера. О Бенедикта, нежное дитя, превзошедшее храбростью многих! Она блуждала там совершенно одна, в страшной дикой местности, она преодолела чудовищную отвесную стену, чтобы добраться до того места, где растут цветы, которые она собрала в благодарность мне. Я не сомневался, что это сам Господь Бог хранил ее от опасностей для того, чтобы я, ничтожный слуга Его, смог углядеть в том верный знак, что должен трудиться не щадя живота своего и спасти ее грешную душу для вечного блаженства.
Стало известно мне и иное: в этой стране прекрасные цветы еще и знак глубокой и искренней любви – юноши дарят их своим избранницам, а девушки украшают ими шляпы своих возлюбленных. И мне стало ясно, что, даря цветы мне, скромному служителю Божьему, Бенедикта, быть может, и сама о том не ведая, дарила их Церкви, движимая любовью к Богу.
Постепенно я привыкал к этой горной стране. Дни проходили за днями, и я уже без труда находил тропинки в лесах, темных ущельях и на склонах гор, когда бродил по окрестностям. Меня часто посылали в дома крестьян, хижины охотников и пастухов, и я нес кому лекарство от недуга, а кому и последнее утешение для души. Отец-настоятель говорил мне, что видит большой смысл и пользу в том, что я делаю, к тому же я был самым молодым и сильным из монахов, и мне было легче, чем другим братьям, добираться в самые отдаленные уголки страны. Здесь, в этой горной местности, нередко случалось, что охотник или пастух срывался со скалы, и находили его не сразу – днями позже – едва живого. Медицина была бессильна, тут я и приходил на помощь: если нельзя врачевать тело, то надо подготовить душу и проводить ее в последний путь.
Это высокая честь, и если я ее достоин, то пусть Всевышний очистит мое сердце и оградит душу от всех земных страстей и соблазнов.

XI

Монастырь отмечал большой церковный праздник, и я хочу рассказать о событиях, которым был свидетелем.
За много дней до праздника начались приготовления. Все братья очень старались, и всем нашлось дело. Одни украшали храм сосновыми и еловыми ветвями. Другие собирали цветы. Особенно замечательны были альпийские розы – стояла середина лета, и по склонам гор они цвели в изобилии. Из них свивали гирлянды, которыми украшались здания монастыря. За всеми приготовлениями наблюдал сам отец-настоятель.
Утром праздничного дня был крестный ход. К вящей славе Святой Церкви, это было прекрасное и грандиозное зрелище. Отец-настоятель важно выступал впереди, а над ним колыхались пурпурные шелка балдахина. Рядом с ним шли и другие отцы церкви, а он сжимал в руке святое распятие. Я и вся братия двигалась следом, неся зажженные свечи и распевая псалмы. А за нами и миряне, огромной толпой, одетые в лучшие одежды.
Однако наиболее живописную часть процессии составляли горцы и рабочие соляных копей. Во главе их, на прекрасной лошади, в роскошных одеяниях, двигался сам Зальцмайстер. Он выглядел величественно, с саблей на боку, в шляпе, украшенной перьями, над высоким благородным лбом. Следом за ним, тоже верхом, двигался Рохус – его сын. Когда мы остановились у входа в монастырь, я попытался повнимательнее рассмотреть юношу. Тот показался мне пустым и самовлюбленным человеком.
Даже здесь он вел себя легкомысленно: сбив шляпу набекрень, с вожделением разглядывал девушек и женщин. На нас, монахов, он глядел презрительно. Боюсь, он не был добрым христианином, но более красивого существа мужского пола я никогда не встречал: высокий и стройный, как молодая ель, с золотистого цвета локонами и светло-карими глазами.
Управляющий соляными копями был очень важным лицом в этом краю. Властью он обладал не меньшей, нежели наш настоятель. По закону он назначался самим герцогом и к тому же обладал всей полнотой судебной власти. Он мог осудить человека на смерть, если тот обвинялся в убийстве или в другом не менее тяжком преступлении. Но, к слову сказать, Всевышний поступил справедливо, наделив властью этого человека – он сочетал твердость с мудростью и рассудительностью.
Миновав деревню, процессия спустилась в долину, а оттуда к соляным копям. У входа в главную шахту все остановились. Здесь был сооружен алтарь, и наш отец-настоятель начал службу. Все преклонили колени. Оглянувшись, я увидел, что и управляющий, и его сын также опустились на колени, обнажили и склонили головы, но сделали это с таким очевидным неудовольствием, что сердце мое преисполнилось печалью.
После мессы процессия двинулась дальше – к огромной скале, которая стояла даже выше той горы, где располагался монастырь, и оттуда открывался великолепный вид этого горного края. Достигнув вершины, наш настоятель вознес распятие, чтобы разрушить власть дьявольских чар, окутавших эти вершины. Затем он сотворил молитву и провозгласил анафему нечистой силе, кишащей в долине. И следом зазвонили колокола во славу Господа нашего. Это было так возвышенно и прекрасно, словно голоса ангелов достигли наших диких мест.
Я снова оглянулся, пытаясь разглядеть в толпе прекрасную дочь палача, но тщетно. Я не знал, радоваться мне, что ее нет здесь и ее не коснется презрение этих людей, или печалиться, потому что лишен лицезрения ее небесной красоты, питающей меня духовной силой.
После торжественного богослужения наступил черед застолья. На лугу под деревьями были накрыты столы, за которыми теперь расселись миряне и лица духовного звания. Почетные места были отведены отцу-настоятелю и управляющему соляными копями. Для меня все это было внове, и я с интересом наблюдал за происходящим. Невдалеке был сооружен большой очаг и разведен огонь. Было очень интересно наблюдать, как слуги нанизывают огромные куски мяса на вертела и обжаривают их, поворачивая над пылающими угольями до тех пор, пока те не покроются коричневой корочкой, а затем несут пирующим. В огромных чанах варили душистый отвар из трав. К пиршеству было выпечено много пшеничного хлеба, и теперь он горами лежал в огромных плетеных корзинах. Что касается горячительных напитков, то и в них не было недостатка. И наш отец-настоятель, и управляющий копями – каждый! – приказали выставить по огромной бочке пива. Оба этих чудовищного размера сосуда теперь стояли в тени древнего дуба, водруженные на внушительные деревянные помосты. Вокруг них суетилась, разливая напиток, наша младшая братия под водительством почтенного брата-келаря и слуги господина Мастера. Слава святому Франциску! Не кривя душой, могу сказать, что наш сосуд был больше стоявшего по соседству.
Отдельные столы были накрыты для отца-настоятеля и иерархов церкви, для управляющего соляными копями и светской знати. Кресла этих мужей стояли во главе столов на прекрасных коврах, а над их головами, чтобы защитить от солнца, был натянут шелковый полог. Не только мужчины сидели здесь, было много и прекрасных знатных дам и их дочерей, которые приехали со своими мужьями из дальних и окрестных замков принять участие в празднестве. Я прислуживал за столом: подносил блюда, наполнял бокалы – и могу заверить, что аппетит у гостей был отменный, особенно по вкусу всем пришлось пиво – золотисто-коричневый, горький, терпкий напиток. Видел я и сына управляющего, восседавшего там же, и его похотливые, сальные взгляды, что бросал он на женщин, и это сильно смущало меня, ведь не мог же он жениться на каждой, особенно на тех, что были уже замужем.
Звучала на нашем празднике и музыка. Музыканты были местные, из окрестных деревень. И хотя они не были профессионалами, играли они, на мой вкус, замечательно, выводя на своих флейтах и скрипках замысловатые мелодии – такие задорные, что ноги сами пускались в пляс. Впрочем, Господь не дал мне музыкального слуха, и для искушенного уха, может быть, их музыка и не показалась бы хорошей, но мне их игра нравилась.
Если бы наш святой покровитель видел праздник, устроенный в его честь, думаю, зрелище его порадовало бы – так много людей ели и пили в его славу. И как ели! Но огромное количество пищи, которое они поглощали, не шло в сравнение с тем, что было выпито. На мой взгляд, каждый из пирующих должен был осушить по меньшей мере баррель жидкости. Но не все пили – женщинам, и молодым дамам в особенности, пиво, похоже, внушало отвращение: много раз я видел, как юноши, наполнив пенным напитком, протягивали чашу своим спутницам, и те, едва пригубив, с гримасой неудовольствия на лице возвращали ее обратно.
После пиршества начались игры, в которых молодые люди старались показать свою силу и ловкость. Святой Франциск! Это было замечательное зрелище! Они бегали, прыгали, боролись друг с другом, и в них чувствовалась медвежья сила. Зрелище это и необузданные страсти, кипевшие в его участниках, внушали мне ужас. Но девушки, ради которых это состязание затевалось, не испытывали ни страха, ни возмущения. Напротив, они весело смеялись, и им, без сомнения, нравилось происходящее. Их звонкому смеху вторил хохот молодых горцев – участников состязаний: они оглушительно смеялись, высоко запрокинув головы, до тех пор, пока звуки их голосов, многократно усилившись, не отражались эхом от горных склонов и скатывались в ущелья, как будто вырвавшись из глоток легиона демонов преисподней.
Сын Мастера был первым среди первых. Он прыгал, как олень, дрался, как черт, и голос его был подобен реву дикого буйвола. От меня не укрылось, что многие завидовали его красоте и силе, а некоторые втайне ненавидели его, но все повиновались ему беспрекословно. Действительно, это было замечательное зрелище – видеть, как он владеет своим худощавым телом, как легко даются ему прыжки и игры, как гордо он вскидывает голову, подобно благородному оленю, как встряхивает своими золотыми кудрями, как стоит в окружении своих сверстников – румяный и сияющий, с горящими глазами. И как прискорбно было сознавать, что страсти и гордыня уже навсегда поселились в этом прекрасном теле, казалось бы, специально созданном для того, чтобы вместить душу, способную прославлять Создателя!
Уже начинало смеркаться, когда настоятель, Мастер, святые отцы и все знатные гости поднялись со своих мест и отправились на отдых. Для остальных праздник продолжался, продолжались возлияния и танцы. Поскольку я вместе с отцом-келарем выполнял обязанности виночерпия, то и дело наполняя пивом кружки из огромной бочки, то мне пришлось остаться. Остался и молодой Рохус. Не знаю, как это случилось, но неожиданно он очутился возле меня. Взгляд его был тяжел, и говорил он надменно:
– А… это ты, монах… – произнес он. – Тот самый, что умудрился на днях оскорбить весь честной народ.
Я постарался ответить, как и подобает, смиренно, но почувствовал закипающую греховную ярость. – О чем ты говоришь?
– Будто не знаешь… – с насмешкой в голосе сказал он. – А теперь запомни, что я скажу. Если ты еще хотя бы раз заговоришь или еще как-то проявишь свое доброе отношение к этой девчонке, я тебе преподам урок, который ты нескоро забудешь. Вы, монахи, привыкли величать добродетелью свое бесцеремонное нахальство, но я-то этот трюк знаю, и тебе не удастся водить меня за нос. Запомни это, монашек, а то не спасут тебя ни смазливая физиономия, ни твои наивные глазки.
С этими словами он повернулся ко мне спиной и зашагал восвояси, но я еще долго слышал в ночи его голос, сильный и звонкий, его песни и его смех. Ни к чему скрывать – то, что этот грубый, наглый человек неравнодушен к прелестной дочери палача, сильно взволновало меня. Я понял, что его чувства к ней лишены благородства, иначе он, напротив, стал бы благодарить меня за доброту, проявленную к ней.
Страх за судьбу бедной девочки охватил мою душу, и вновь в молитве я обратился к своему святому хранителю, словно обещая ему, что неусыпен буду в заботах о ней, оберегая ее так, как он повелел мне. И я ощутил, как восхитительная, божественная сила вливается в мои жилы, укрепляя меня. О Бенедикта, я не буду слаб на своем пути: ты будешь спасена – и тело твое, и душа твоя!

XII

Но продолжу свой рассказ. Парни притащили большую вязанку сухого хвороста и бросили ее в костер.
Пламя вспыхнуло с такой силой, что осветило весь луг и кроны деревьев. Веселье продолжалось танцами. Деревенские парни, обняв своих подружек, кружились так, что дух захватывало, даже глядя на них. Святые угодники, что это было за зрелище! Мелькали шляпы, колени, пятки. А как легко они отрывали от земли и поднимали в воздух девушек – крепких, румяных, ядреных, – будто те весили не больше перышка! А как они смеялись и кричали, словно демоны тьмы вселились в них, и нетрудно было представить, что не люди это танцуют, а веселятся четвероногие твари. К тому же желудки их были полны пива, которое по крепости и горечи своей поистине было дьявольским напитком.
Вскоре пьяное безумие охватило многих из них, и они, разделившись на две враждебные группы, бросились друг на друга с кинжалами и ножами. И такой бешеной злобой пылали их лица, словно они действительно задумали смертоубийство. Неожиданно Рохус, который не принимал участия в драке и стоял в стороне, наблюдая, бросился в гущу дерущихся, схватил двух противников за волосы и, разведя в стороны, стукнул их лбами с такой силой, что носом у них пошла кровь. Я думал, что их головы должны были расколоться, как яичная скорлупа, но, вероятно, противники попались особенно крепкоголовые и, казалось, вообще почти не пострадали. После шума, криков и недолгой возни Рохусу удалось восстановить порядок, и поступок его мне, ничтожному, показался героическим. Снова заиграла музыка, звуки скрипок и флейт огласили поляну, и бывшие противники, словно ничего не произошло, в порванных одеждах, с исцарапанными и помятыми лицами, вновь пустились в пляс. Воистину, возрадовались бы сердца Велиала и Олоферна, глядя на этих людей!
Я едва успел справиться со страхом, как Рохус устрашил меня еще сильнее. Он танцевал со стройной, красивой девушкой. Их пара смотрелась прекрасно: юный король и его юная королева. Они танцевали так величественно и в то же время так грациозно, что все невольно смотрели на них с восхищением. На губах девушки застыла торжествующая улыбка, глаза мечтательно сияли, и казалось, ее лицо, вся она говорила: «Смотрите! Я – повелительница его сердца!»
Но внезапно он оттолкнул ее, чуть ли не с омерзением, бросился вон, сломав круг танцующих, и закричал, обращаясь к своим друзьям:
– Эй! Кто со мной? Я пойду и приведу ту, которая мне по вкусу.
Его партнерша, взбешенная оскорблением, стояла молча, глядя на него. Лицо ее исказила страшная гримаса, черные глаза горели зловещим огнем. Ее замешательство не укрылось от пьяной компании и было отмечено громким хохотом.
Рохус между тем схватил пылающий факел и, высоко подняв его над головой, закричал снова: «Ну, кто со мной?» – и, не дожидаясь ответа, повернулся и быстро пошел в лес. Остальные, похватав факелы, пустились вдогонку за своим вожаком. Вскоре они растворились в темноте, но голоса их звонко разносились в ночи.
Я стоял, глядя туда, куда они отправились, когда ко мне шагнула оскорбленная девушка и что-то прошептала мне на ухо. Я чувствовал ее горячее дыхание на щеке.
– Если вам жаль дочь палача, – сказала она, – тогда бегите и спасите ее от этого пьяного чудовища. Ни одна женщина не в силах противостоять ему.
Господи! Как испугали меня страшные слова этой женщины! Я не сомневался в их правдивости.
– Но что я могу сделать? – спросил я. – Как мне спасти ее?
– Беги и предупреди ее, монах, – ответила женщина. – Она послушается тебя.
– Но они доберутся быстрее, чем я.
– Они пьяны и не будут слишком торопиться. К тому же я знаю одну тропу к хижине палача. Этот путь короче. – Тогда показывай ее! И скорее! – вскричал я.
Она двинулась вперед, побуждая меня последовать ее примеру. Скоро мы уже были в лесу. Такая тьма окружала нас, что я едва различал фигуру женщины, она же ступала так быстро и уверенно, словно при свете дня. Вскоре где-то далеко внизу по склону мы увидели огни факелов. Стало ясно, что они идут длинным путем. Я слышал их дикие крики и содрогался при мысли о бедной девушке. Некоторое время мы шли молча. Наши недруги остались позади. И тут я услышал, как молодая женщина вдруг заговорила сама с собой. Поначалу я ничего не мог разобрать, но вскоре стал различать каждое ее слово.
– …Он не получит ее! К дьяволу его вместе с этим отродьем палача! Каждый презирает ее… а ему – как это на него похоже – наплевать, что думают и говорят люди. Он и любит, потому что все ненавидят…Да, конечно, мордашка у нее симпатичная… Я сделаю ее еще краше! Она еще умоется кровью!.. Даже если бы она была дочерью самого дьявола, он все равно не успокоится, пока не получит ее… Ну так нет! Не получишь!
Она воздела руки к небу и засмеялась, засмеялась так дико, что я содрогнулся, услышав ее хохот. Я подумал о тех мрачных, таинственных силах, что обитают в человеке… Как мало я знал об этом!.. И слава Богу!
Вскоре мы пришли. Несколько шагов отделяло нас теперь от двери в хижину.
– Здесь она живет, – сказала моя спутница, указывая на небольшое строение, сквозь окна которого пробивался желтый тусклый свет свечи. – Иди предупреди ее. Палач – ее отец – болен и не сможет защитить дочь, даже если и осмелится сделать это. Лучше всего будет, если ты уведешь ее отсюда. Веди ее туда, – она показала направление, – в дом моего отца. Они не станут ее там искать.
С этими словами она покинула меня и растворилась в темноте.

XIII

Заглянув в окно хижины, я увидел палача. Он сидел на стуле. Рядом с ним стояла его дочь, положив руки ему на плечи. Я слышал его кашель и тяжелое, надсадное дыхание и знал, что она жалеет его и, утешая, пытается уменьшить боль, мучившую его. Все ее лицо, казалось, сама любовь и печаль, и не было в то мгновение ничего прекраснее на свете.
Я перевел взгляд на убранство комнаты, и мне сразу бросилось в глаза, как все чисто и аккуратно. Жилище было убого, но казалось таким умиротворенным, что, верно, и его не минула Божья благодать. А эти ничтожные люди презирают и ненавидят их как смертельных грешников! Возрадовалась моя душа и тогда, когда я увидел на противоположной от окна стене светлый образ Святой Девы. Лик Ее был украшен полевыми цветами и прекрасными эдельвейсами.
Я постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, произнес:
– Не бойтесь меня. Это я, брат Амброзий.
Мне показалось, что, неожиданно услышав мой голос, лицо Бенедикты на мгновение озарилось светом радости… Но, может быть, я ошибся, и то было просто удивление (да уберегут меня Святые Ангелы от греха гордыни). Она подошла к окну и распахнула его.
– Бенедикта, – произнес я, ответив на ее приветствие, – я пришел предупредить тебя, что сюда идут… мерзкие, пьяные… С ними Рохус, он сказал, что хочет танцевать с тобой. Внизу праздник, ты знаешь. Я успел раньше, чем они, я хочу помочь тебе… Беги, Бенедикта!..
При имени Рохуса, я увидел, как зарделись ее щеки и лицо залило румянцем. Увы, вероятно, права была моя ревнивая спутница – ни одна женщина не может устоять перед ним, даже она, Бенедикта, чистое и набожное дитя. Когда ее отец уразумел смысл моих слов, он встал и развел свои руки в стороны, будто хотел защитить ее. Велика была сила его духа, но бессильно, как знал я, больное тело.
– Разреши мне увести ее, – сказал я ему. – Парни пьяны и не соображают, что делают. Твое заступничество может разозлить их, и тогда достанется и ей, и тебе. Ох!.. Смотрите! Видите огни? Это их факелы… Слышите? Это их голоса! Умоляю, Бенедикта, торопись, торопись!
Отец ее зарыдал. Она бросилась к нему и стала его успокаивать. Затем метнулась из комнаты и, осыпав руки мои поцелуями, побежала вниз к лесу, чем я был немало удивлен. Вскоре она исчезла из виду. Я ждал, что она вот-вот вернется, но минуло несколько минут – она не появилась. Я вошел в хижину. Мне казалось, я должен защитить отца ее от пьяной компании, которая с минуты на минуту будет здесь.
Но они не пришли. В смятении я размышлял и ждал. И через какое-то непродолжительное время до нас донеслись радостные крики и возгласы, они заставили меня содрогнуться и воззвать к милости Святой Девы. Но вскоре звуки растаяли вдали, и я понял, что они повернули обратно – туда, где продолжался праздник. Несчастный больной старик и я возблагодарили Бога за чудесное избавление. Затем, попрощавшись с ним, я вновь ступил на тропу, которой пришел сюда.
Когда я наконец добрался до поляны, до меня долетели звуки радости и веселья, и мне показалось, что они стали громче, чем прежде. Я подошел ближе и сквозь листву деревьев увидел поляну, залитую светом костра, вокруг которого танцевали юноши и девушки, они были без головных уборов, и волосы свободно струились по их плечам, одежда в беспорядке, а движения неистовы. Они бесновались у костра, и его свет отбрасывал на их лица красные и черные тени… Жутким представилось мне это зрелище, словно не люди то были, но демоны преисподней собрались на свой зловещий шабаш. И… О Боже! Среди этого безумства, в самом его центре, казалось, далекие от всего происходящего, танцевали Рохус и Бенедикта!

XIV

О Матерь Божья! Что может быть горше зрелища падшего ангела? Я увидел и понял, что Бенедикта, расставшись со мной и отцом своим, сама бросилась в объятия того, от кого я пытался ее спасти!
– Эта отвратная девка сама сиганула в руки Рохуса! – прошипел кто-то совсем рядом со мной.
Оглянувшись, я узнал ту самую высокую кареглазую девушку, что была моим проводником. Лицо ее исказилось ненавистью.
– Как я жалею, что не убила ее. Ничтожный, глупый монах, как же ты допустил, что так случилось?
Я оттолкнул ее в сторону и побежал к танцующим, совершенно не соображая, что делаю.
Да и что я мог сделать?
Но не успел я приблизиться, пьяная компания – может быть, чтобы помешать мне, а может быть, и не замечая меня – взялась за руки и образовала хоровод – живой круг вокруг Рохуса и Бенедикты, – шумом и выкриками выражая восхищение ими.
Сказать по правде, вид танцующей пары радовал взгляд. Он, высокий, стройный, излучающий жизненную силу, являл собой образ легендарных древних греков, а Бенедикта воистину была феей из сказки.
Близился рассвет, на луг уже ложился туман, и ее трогательная фигурка покачивалась, словно плыла, окруженная магической дымкой, а одежда казалась сотканной из пурпурных и золотых нитей волшебной паутины. Ее глаза были скромно опущены долу, лицо светилось внутренним вдохновенным светом, и казалось, вся ее душа, без остатка, растворилась в танце.
Бедное, чистое дитя! Ее безграничная наивность заставляла рыдать меня, но я прощаю ее. Жизнь ее столь скудна и безрадостна! Что ж в том такого, что она так любит танцевать? Да благословят ее небеса! Но Рохус!.. Боже, помилуй и его!..
Пока я смотрел на них и думал о том, что я должен предпринять, моя ревнивая спутница – ее звали Амалия – стояла рядом со мной, изрыгая проклятия и богохульствуя. Все смотрели на танцующих, и когда восхищенные зрители зааплодировали, злоба, охватившая Амалию, словно выплеснулась наружу, и женщина, протянув руки вперед, рванулась к сопернице, стремясь задушить ее, но я преградил ей путь и предостерегающе крикнул:
– Бенедикта!
Она оглянулась на мой голос и легким наклоном головы подала знак, что слышит, но танец не прервала.
Амалия, остановленная мной на мгновение, уже не в состоянии далее сдерживать свою ярость, бросилась вперед с диким воплем… Но ей не суждено было достичь цели – пьяные друзья Рохуса помешали ей сделать это. Они глумились над ней, и она, все более теряя рассудок, пыталась добраться до своей жертвы. Парни отталкивали ее прочь, смеялись и издевались над ней. О святой Франциск! Когда я видел глаза Амалии, горящие ненавистью, ледяная дрожь охватывала мое тело. Господи, не оставь нас своей заботой! Я уверен, что она способна убить бедное дитя и возгордиться содеянным!
Уже давно я должен был вернуться в монастырь, но не мог уйти. Я думал о том, что может произойти, когда танцы закончатся.
Мне говорили, что обычно после праздника молодые люди провожают своих подружек домой, и я ужасался при мысли, что Рохус и Бенедикта останутся вдвоем. Ночью, в лесной глуши…
Вообразите мое удивление, когда вдруг Бенедикта, будто очнувшись, подняла голову и прервала танец. Она мягко взглянула на Рохуса и сказала своим ясным, свежим голосом, в котором мне почудился перезвон серебряных колокольчиков.
– Благодарю вас, господин, – произнесла она, – что вы выбрали для танца меня и сделали это так по-рыцарски…
Затем она повернулась к нему спиной и, скользнув между зрителями, в мгновение ока исчезла в темной громаде леса. Рохус поначалу, казалось, остолбенел от удивления, но вскоре осознал, что Бенедикта покинула его. Когда до его разумения дошло это, страшно стало смотреть на него – он взбесился как сумасшедший. И заорал: «Бенедикта!» Он звал ее и другими именами, в которых звучала его любовь, но без толку – она исчезла. Затем он было схватил факел и хотел отправиться за ней в лес, но друзья удержали его. Тут он увидел, что я здесь, и с проклятьями бросился ко мне. Я подумал, что, если у него хватит смелости, он сейчас ударит меня.
– Ну я тебе задам! – закричал он. – Ты еще ответишь за это! Ты – ничтожный монашек!
Но я не испугался его. Во имя Господа! Бенедикта безгрешна и ни в чем не виновата. Я относился к ней так же, как и прежде. Но я в ужасе содрогался, думая о том, сколько опасностей подстерегает ее. Она беззащитна как перед ненавистью Амалии, так и перед вожделением Рохуса. Ах, если бы я мог быть всегда рядом с ней и защитить ее! Но я вручаю судьбу ее Тебе – о Господи! – ибо знаю, что ты не оставишь несчастное, осиротевшее дитя в небрежении.

XV

Увы! Горемычная моя судьба! Вновь быть подвергнутым наказанию и не чувствовать за собой вины.
Похоже на то, что Амалия не стала скрывать происшедшего, но, напротив, принялась болтать о Бенедикте и Рохусе. Негодная девица ходила по домам и рассказывала, что они «вытворяли» – Рохус и Бенедикта. Не только это она сочинила, но еще и то, как бесстыдно вела себя Бенедикта с пьяными парнями. Когда же люди обращались ко мне, зная, что я был там, я рассказывал то, что видел, и говорил правду. Вот это-то, как оказалось, и оскорбило нашего отца-настоятеля. Он призвал меня и обвинил в том, что я защищаю нечестивую дочь палача, свидетельствуя против рассказа доброй прихожанки и истинной христианки. В ответ на обвинение я смиренно спросил, следует ли мне понимать его преосвященство таким образом, что должен я допустить, чтобы невинное и беззащитное дитя было оклеветано?
– Ответь мне тогда, – произнес он, – что движет тобой? Почему ты защищаешь дочь палача, закрывая глаза на очевидные факты? Более того, ты не можешь отрицать, что ее никто не понуждал присоединиться к пьяной компании. Она сделала это самостоятельно.
– Она вышла к ним, – отвечал я, – движимая одной лишь любовью к своему отцу. Если бы эти безумные молодые люди не обнаружили ее, они могли покалечить его. Она любит его, а он болен и беспомощен. Так было, и я свидетель тому.
Однако его преосвященство был непреклонен в своей уверенности в том, что я ошибаюсь. И потому я был сурово наказан. С радостью принял я тяжкую епитимью: пострадать за бедное дитя – это благо. Я не роптал на суровость отца-настоятеля, потому что он мой пастырь и первая и святая обязанность моя – повиноваться ему, а бунтовать, даже в мыслях, есть тяжкий грех.
Лишь одно тревожит меня – я волновался за Бенедикту. Не будь я заключен в своей келье, я бы отправился к ее хижине и, возможно, смог бы увидеться с ней. Я горевал, думал о ней, горевал так, словно она моя родная сестра.
Душой и телом своим я принадлежу Господу Богу нашему, и нет у меня права любить кого-нибудь, помимо Него. Он умер на кресте за наши грехи, потому любая иная любовь – это зло. О Господи! А что, если это чувство, воспринятое мною как знак свыше, наставляющий спасти душу Бенедикты, есть любовь земная? Тогда – о горе мне! – я иду по дороге, ведущей в ад! Но этого не может быть! Просвети и укрепи меня, святой Франциск, в надежде моей, что иду верным путем!

XVI

Я стоял подле окна моей кельи. Солнце село, и сумерки все выше карабкались по склонам гор из ущелья. В ущелье клубился туман, и был он таким густым и темным, что, казалось, подо мной разверзлась не пропасть, а мрачные воды огромного озера. Я думал, как могла Бенедикта выбраться из этих мрачных глубин, чтобы принести мне эдельвейсы, и мне чудилось, что я слышу, как срываются в пропасть камешки, случайно сдвинутые ее чудесной изящной ножкой. Но одна ночь сменяла другую, та – третью…
Я вслушивался в звуки ветра, воющего в соснах; я внимал потокам воды, несущейся глубоко внизу, по дну ущелья; я слышал отдаленную песнь соловья – только ее голоса я не слышал.
Каждый вечер туман поднимался из ущелья. Постепенно он густел и образовывал плотное, непроницаемое для взора облако. Оно покрывало горы, утесы и долину, что расстилалась далеко внизу, высокие сосны и снежные вершины горных пиков. Оно поглощало последние отблески солнца в вышине, и наступала ночь. Увы! И в душе моей царила та же ночь – черная, беззвездная, беспросветная, безнадежная…
Наступило воскресенье. Бенедикты не было в церкви на службе – ее «темный угол» остался пустым. Я так и не смог сосредоточиться на молитве, мысли уносили меня к Бенедикте, грех этот я искупил, добровольно подвергнув себя еще одному наказанию. Я увидел Амалию. Она была среди женщин, но Рохуса, как ни пытался, обнаружить не смог.
Служба подошла к концу. Клир и младшая братия с послушниками медленной процессией покинули храм, пройдя через ризницу, в то время как все остальные вышли через главный вход. Из ризницы мы должны были пройти длинной крытой галереей, откуда открывалась широкая панорама центральной площади города. Когда мы, младшая братия, шедшие за старшими, проходили по галерее, что-то случилось на площади. Привлеченные происходящим, мы остановились. То, что случилось дальше, я буду помнить и в день своей смерти – как могли допустить Небеса такое и с какой целью? Старшая братия, похоже, знала, что произойдет, и умышленно замешкалась, чтобы дать нам возможность увидеть случившееся на площади.
Сначала я услышал шум голосов. Он приближался, нарастал, подобно дьявольскому гулу преисподней. Поскольку я стоял в дальнем конце галереи, где не было окон, и не мог увидеть площадь, я обратился к брату, стоявшему у ближайшего от меня окна:
– Что там такое?
– Какую-то женщину ведут к позорному столбу, – ответил он.
– Кто она?
– Молодая девушка.
– Что она совершила?
– Ты задаешь глупые вопросы, брат мой. Кого могут вести к позорному столбу, кроме падшей женщины?
Я протиснулся к окну и наконец смог увидеть, что там происходит: распаленная, улюлюкающая толпа втягивалась на площадь.
Тон задавала молодежь: они кричали, размахивали руками и распевали песню, судя по доносившимся словам, неприличного содержания. Казалось, они все охвачены безумием – так они неистовствовали и радовались позору и страданиям своей жертвы. Не лучше вели себя и женщины.
– Позор! Позор! Позор тебе, гадкая! – кричали они. – Смотрите, что бывает грешницам! И благодари Бога, что мы милосердны…
И вот в самой гуще беснующихся мужчин, женщин, подростков… О Господи! Как писать об этом? Как передать ужас всего увиденного? В самой гуще – она, прекрасная, чистая, невинная Бенедикта!
О Небеса! Как я сумел, увидев все это, остаться в живых? Теперь я знаю, что тело и душа моя балансировали на грани жизни и смерти. Галерея, площадь, люди – все закружилось вокруг меня в сумасшедшем вихре; земля плыла под ногами, и хотя глаза мои были открыты, все вокруг было темно. Но, верно, это длилось недолго, я пришел в себя и снова увидел площадь, снова увидел ее.
Они обрядили ее в серый, длинный, бесформенный балахон, перетянув его на талии грубой веревкой. Голову венчал венец, сплетенный из соломы, а на груди, на бечевке, переброшенной через шею, болталась черная доска, на которой мелом крупно было написано одно слово – «Шлюха».
Ее вели на веревке. Один конец охватывал ее талию, другой находился в руках мужчины. Я вгляделся в него пристальнее и… – о Боже! – понял, что это был палач – отец Бенедикты!
Они заставили несчастного старика исполнить в очередной раз обязанность палача – вести к позорному столбу собственную дочь!
Позднее я узнал, что он на коленях умолял отца-настоятеля избавить его от этого, но тщетно.
Память о том, что я увидел, никогда не оставит меня. Палач все никак не мог оторвать глаз от лица дочери, а она кивала ему в ответ и… улыбалась. Господи! Она улыбалась!
Толпа бесновалась, оскорбляла, проклинала ее, плевала ей под ноги. Мало того, видя, что она не замечает бесчинства толпы, люди стали бросать в нее комья земли. Этого отец уже не смог выдержать и со стоном повалился без чувств на землю.
Ничтожные! Они захотели поднять его, чтобы заставить довести дело до конца, но Бенедикта, выбросив руку вперед в повелительном жесте, остановила их с выражением такой непередаваемой чистоты и нежности на лице, что даже эти озверевшие люди, ощутив исходящую от нее невидимую силу, расступились перед ней, оставив ее отца на земле. Она встала на колени и, обняв голову отца, наклонилась к нему, шепча что-то, успокаивая и ободряя его. Она ворошила его седые волосы и целовала в побелевшие уста до тех пор, пока он не пришел в себя и не открыл глаза. Бенедикта! Трижды благословенная Бенедикта! Воистину ты рождена святой, поскольку деяния твои являют поистине божественное смирение, подобное тому, с которым Христос нес свой крест и все грехи наши! Она помогла отцу подняться и улыбнулась ему ободряюще, когда он утвердился на ногах. Она отряхнула пыль с его одежд и, все так же улыбаясь и шепча ему слова утешения, вручила ему конец веревки. Бесновалась толпа, неистовствовали юноши, кричали женщины, а несчастный старик вел свое невинное дитя к позорному столбу.

XVII

Когда я вернулся в свою келью, я пал ниц на каменные плиты и воззвал к Господу против жестокой несправедливости, свидетелем которой я был, и против еще большей жестокости, картина которой виделась моему мысленному взору.
Я представил, как отец привязывает свое дитя к позорному столбу. Я видел, как ничтожные люди жестоко глумятся над несчастной. Я видел, как порочная Амалия плюет в невинное лицо.
Я молился за бедное дитя, чтобы она нашла силы выстоять и пережить это великое горе.
Затем я поднялся и стал ждать. Я ждал захода солнца. Я знал, что несчастных освобождают с последними его лучами. Минуты казались часами, часы – вечностью. Солнце не двигалось. День позора отвергал ночь.
Напрасно я пытался осознать происходящее: я был ошеломлен и оглушен. Почему Рохус позволил, чтобы Бенедикта была опозорена? Неужели он думал, что, чем сильнее будет ее позор, тем легче будет ему заполучить ее? Не знаю, но я не мог найти для него иной причины. О Господи! Помоги мне! Всем существом своим я ощущал, впитывал ее горе, ее позор. И вот тогда – о Господи! – страшная догадка пронзила сознание твоего ничтожного слуги! Оно снизошло на меня как откровение небес: мое чувство к Бенедикте иного свойства, нежели я думал. Это земная любовь – любовь мужчины к женщине. Когда открытие это проникло в мой разум, у меня перехватило дыхание, сердце мое забилось тяжело и быстро, мне показалось, что я задыхаюсь. Но несправедливость и жестокость, допущенная Небесами в отношении той, которую я обожал, была столь велика, что я не мог раскаяться полностью. Пораженный своим открытием, я ослеп: я не мог ясно представить степень своего грехопадения.
Даже сейчас я, уверовавший в данное мне свыше поручение спасти душу Бенедикты и подготовить ее к жизни в святости, не был убежден в том, что полностью ошибался. Это другое человеческое существо – разве оно не исходит тоже от Господа нашего? И разве оно не во благо? И что может быть лучше спасения души? Святая жизнь на земле и вечное счастье на Небе как награда. Убежден я, что божественная и плотская любовь не так уж и противоположны друг другу, как учили меня думать прежде, поскольку они суть выражение одной и той же воли. О святой Франциск! Великий груз этого открытия обрушился на меня… Направь мои стопы!.. Укажи моему ослепленному взору путь во благо Бенедикте!
Наконец солнце скрылось за горным хребтом. Облака собрались над горизонтом, из ущелья пополз туман, багровые отблески запылали на снежных склонах гор, отражая последние лучи солнца на вершинах.
О Господи! Благодарю Тебя! Она свободна!

XVIII

Я был очень болен, но, благодаря неустанной заботе братьев, наконец оправился достаточно, чтобы покинуть больничную койку. Верно, была на то Божья воля, чтобы я выжил и продолжал служить Ему, хотя и не сделал ничего, чтобы быть достойным милости Небес. В душе я ощущал сильное желание посвятить ничтожную жизнь свою Господу и служению Ему. Быть достойным Его и проникнуться уверенностью в Его любви – вот та единственная страсть, что руководила мной. Если действительно на челе моем печать Божья, этим чаяньям и надеждам суждено сбыться – освобожденный от своей земной страсти к Бенедикте, я вознесусь к новой, более благочестивой жизни. И если произойдет это, я смогу оберегать и защищать ее лучше, чем я могу это делать сейчас, не боясь оскорбить Небеса и подвергнуть опасности свою душу.
Я был очень слаб. Мои ноги, подобно ногам маленького ребенка, отказывались нести мое тело. Братья свели меня в сад. С каким благоговением вновь смотрел я в синеву неба! Как восторженно я впивался взглядом в заснеженные вершины и темные леса на их склоках. Каждая травинка занимала меня, и я радовался каждой бабочке, каждому жуку, каждому насекомому, словно то были мои старинные приятели.
Глаза мои устремились на юг – туда, где была хижина палача, – и я с грустью вспомнил о его прекрасной дочери. Что с ней сейчас? Смогла ли она пережить жестокость всего того, что случилось на площади? О, если бы у меня достало сил дойти до ее обители! Но мне не дозволялось покидать стены монастыря, а те немногие, с кем я отваживался заговорить о ее судьбе, ничего о ней не знали. Странно вели себя братья мои, странно они смотрели на меня и обращались со мной – так, словно я уже не был одним из них и более не принадлежал к братству. Что произошло? Я любил их и желал жить с ними в гармонии. Они были вежливы и почтительны со мной, но, казалось, избегали меня. Что бы все это значило?

XIX

Я находился в покоях его преосвященства нашего настоятеля, отца Андрея.
– Твое исцеление воистину удивительно, – произнес он. – Я хочу, чтобы ты извлек урок из того, что случилось, и подготовил душу свою для той благодати, что ожидает тебя. Сын мой, – продолжал он, – я повелеваю тебе оставить обитель и нас, братьев твоих, на несколько месяцев. Ты будешь жить в одиночестве в горах. Там ты укрепишь дух свой и силы; это будет суровый экзамен, но ты сможешь выдержать его, и тогда тебе станет ясна глубокая пагубность твоих заблуждений. Молись, чтобы Божественный свет осветил твою тропу и ты пошел верным путем службы Господу нашему – настоящим пастырем, которому никакие козни сатаны не страшны и чужды земные страсти.
Я не нашел, что ответить, и выслушал волю его преосвященства, не ропща, поскольку смирение – одно из главных правил нашего Ордена. Хотя до меня доходили слухи, что край, в котором мне предстоит поселиться, кишит диким зверьем и демонами зла, я не боялся, и сердце мое оставалось спокойным. Отец-настоятель прав: время, проведенное в уединении, будет для меня временем испытания, очищения и исцеления, в котором я, как мне – увы! – казалось, не нуждался. В горах мне нашлась обязанность – я должен выкапывать особые коренья и отсылать их в монастырь. Из этих кореньев, как мне объяснили, монахи готовят ликер, известный повсеместно и особо почитаемый в Мюнхене. Напиток этот имеет дивный аромат и отличается удивительной крепостью – он так обжигает горло, словно вы глотаете не ликер, а толику дьявольского огня преисподней. А ценится он главным образом за свои удивительные медицинские свойства, и его используют как целительное средство при многих болезнях и недомоганиях. Говорят, что благотворен он и для душевного здоровья, хотя мне кажется, что благочестивая жизнь лучше даже этого чудесного напитка. Кроме того, средства, которые получает монастырь от его продажи, один из важнейших источников его доходов.
Коренья, которые идут на приготовление напитка, получают от альпийского растения, известного под неблагозвучным именем «желтая горечавка», растет оно высоко в горах. Монахи выкапывают их летом, в июле и августе, сушат на огне в специальных жаровнях, а затем упаковывают и отсылают в монастырь. Только монахи имеют право добывать эти коренья, и секрет изготовления напитка строго охраняется.
Поскольку я должен буду прожить некоторое время в горной стране, то отец-настоятель повелел и мне заняться сбором корней, когда будет у меня для того достаточно сил, разумеется. К месту, где мне предстоит жить, меня проводит мальчик, монастырский служка, он поможет отнести пожитки, пищу и незамедлительно вернется. Он будет приходить раз в неделю – приносить мне хлеб и забирать коренья, которые я добуду.
Не стоило тянуть с переселением, и на сборы мне дано было немного времени. В тот же вечер, испросив благословения отца настоятеля, я вернулся в свою келью и принялся собираться. Сначала в сумку я положил священные книги: «Деяния Апостолов» и «Житие святого Франциска», затем письменные принадлежности и свой дневник. Закончив сборы, я укрепил душу свою молитвой и приготовился к любым испытаниям, даже к схватке с дикими зверями и демонами.
Святой Франциск! Прости меня за ту боль, что я испытал, покидая обитель. И тем горше она была, что, уходя, я не увидел Бенедикты и даже не знал, что с ней приключилось с того памятного злополучного дня.

XX

Когда я и мой юный провожатый покидали монастырь, тот спал мирным сном. Души братьев моих пребывали в покое и согласии, которых я был так долго лишен. Занималась заря, и когда мы вышли из монастырских ворот, направляясь по тропе, уходящей в горы, первые лучи солнца едва позолотили кромку облаков на востоке. Мой проводник с сумкой на плече, подоткнув рясу, вел меня. Я поспешал за ним, держа в руке крепкий посох; он заканчивался острым железным наконечником и в случае нужды мог служить оружием против диких зверей.
Мой проводник был очень юн, светловолос и голубоглаз. Щеки его горели румянцем, а лицо открыто и дружелюбно. Было заметно, что он в восторге от путешествия. Казалось, он не ощущал веса своей поклажи. Походка его была легка и свободна, шагал он уверенно. По тропе, пыльной и неровной, он скакал, как горный козлик. Мальчишка был большим фантазером. Он рассказывал мне истории о привидениях и гномах, ведьмах и феях. Что касается последних, из рассказов вытекало его хорошее знакомство с предметом. Он говорил, что появляются феи в сияющих одеждах, у них чудесные белокурые волосы, а за спиной – прекрасные крылья, и описания его, надо сказать, весьма походили на те, что мне доводилось читать в книгах нашей монастырской библиотеки.
– …И если кто-то им особенно понравится, – рассказывал мальчуган, – то они так могут очаровать, что никакое заклятие не поможет, даже Святая Дева бессильна.
На это мне пришлось возразить, что сие справедливо только к тем, кто грешен, безгрешной же душе нечего их опасаться.
Наша тропа вилась меж холмов. Вверх и вниз мы шли через леса, цветущие луга и теснины, иногда путь нам преграждали водопады, срывающиеся с гор, шумливые и волнующие своей красотой. Порой казалось, что леса и холмы переговариваются между собой на разные голоса: то выкликая, то едва слышно нашептывая что-то, то распевая свои непонятные песни, но всегда – вознося хвалу Всевышнему. Часто на пути нам попадались хижины горцев, перед ними играли дети, белокурые и нечесаные. Завидев незнакомцев, они убегали со всех ног. Но женщины – их матери – шли нам навстречу, волоча за руки своих непоседливых чад, испросить благословения. Они угощали нас молоком и маслом, овечьим сыром и ржаным хлебом. Нередко мы встречали отцов семейств на пороге домов: они вырезали из дерева, чаще всего – изображение Христа на кресте. Потом их изделия шли на продажу, обычно в великий город Мюнхен, и приносили, как мне рассказывали, изрядный доход монастырю, а благочестивым мастерам – почет и уважение.
Наконец дорога нас привела к большому озеру. Но густой туман скрывал очертания его берегов. Мы отыскали лодку – утлое суденышко – и вскоре уже скользили по поверхности воды, но мне казалось, словно мы не плыли, а парили в небе в самой гуще облаков. Никогда прежде мне не доводилось плыть по водам, и теперь я пребывал в смятении: все казалось, что вот-вот мы перевернемся и утлый челн пойдет ко дну. Ни звука не доносилось из тумана, только волны бились о тонкий борт.
То здесь, то там из мглы внезапно возникали какие-то зловещие тени, но, едва возникнув, так же внезапно исчезали, и вновь мы скользили по пустоте. Но иногда на мгновение туман вдруг поднимался, и тогда я видел, как зловещие черные скалы нависают над озерной гладью, а у недалекого берега, полузатопленные, громоздятся гигантские деревья, вздымая из воды голые ветви крон, огромные и причудливые, словно кости древних ископаемых чудовищ. Зрелище это было столь ужасным и пугающим, что даже мой неунывающий отрок притих и пристально вглядывался в туман, пытаясь обнаружить новые опасности.
Из этих примет я уяснил, что мы пересекаем озеро, таящее множество опасностей, что воды и берега его населены духами зла и демонами, и потому я покорился судьбе и душу свою вручил Господу.
Сила Господня пересилит любые козни дьявола. Едва последние слова моей молитвы к Богу против сил тьмы слетели с уст, как туман внезапно прорезал луч света и засияло солнце, обрядив мир в одеяние из всех цветов радуги и золота!
Зажглось солнце и сгинула тьма. Густой туман сменился сначала неясной полупрозрачной дымкой, а затем, чуть помедлив на склонах гор, исчез, укрывшись в мрачных расщелинах скал. Поверхность озера теперь казалась залитой серебром, окружавшие его горы сияли золотом, а леса под лучами солнца словно пламенели. Сердце мое переполнилось восторгом и благоговением.
Когда лодка наконец приткнулась к берегу, я осмотрелся. Озеро лежало в длинной, узкой ложбине. Справа громоздились скалы, их вершины поросли дикими соснами, но слева и перед нами лежала маленькая чудесная страна, и в центре ее высилось большое здание. То была обитель Святого Варфоломея, летняя резиденция его преосвященства настоятеля, отца Андрея.
Обитель утопала в саду, но пространство его было небольшим; со всех сторон (кроме той, где озеро) его обступали скалы, поднимавшиеся ввысь на тысячу и более футов. Там, в вышине, на полпути, они внезапно обрывались, образуя обширный уступ, поросший ярко-зеленой луговой травой. Под лучами солнца он сиял, как изумруд, в оправе из серого камня скал. Мой провожатый протянул руку, показывая мне на уступ, и сказал:
– Это единственное место во всей округе, где растут эдельвейсы.
Значит, подумал я, это то самое место, где Бенедикта рвала чудесные цветы, которые затем принесла мне – несчастному узнику. Я замер, устремив свой взгляд в вышину, и чувство, которое невозможно выразить, охватило все мое существо. А мой юный друг вновь почувствовал прилив сил и теперь прыгал, кричал и пел в восторге. Я ощутил, как горячие слезы скатились из моих глаз, потекли по щекам, и прикрыл лицо капюшоном.

XXI

Оставив лодку, мы стали подниматься в горы. О Господи! Знаю я, ничто не создается Тобой без цели и смысла, но для чего Ты нагромоздил эти утесы и почему Ты засыпал их склоны камнями и обломками, и сие недоступно моему ничтожному разумению, поскольку не преодолеть их ни человеку, ни дикому зверю. Много часов мы поднимались, но в конце концов достигли перевала и здесь устроили отдых. Я присел на камень, ноги не слушались меня, я задыхался и чувствовал ужасную слабость и головокружение. Я огляделся, но повсюду взор мой натыкался только на серые камни, испещренные прожилками и вкраплениями красного, желтоватого и коричневого цвета. Вокруг меня были только камни – огромные нагромождения обломков, – и ничего больше, ни кустика, ни одной травинки не росло здесь, только скалы, расщелины, забитые снегом, льдом, да снежные шапки на вершинах, царапающих небо.
Но если приглядеться внимательнее, и в этих диких скалах шла жизнь – между утесами я обнаружил несколько цветков. И в том я увидел промысел Божий – жуткий, дикий пейзаж, сотворенный Создателем, казалось, устрашил Его самого, и Он, чтобы смягчить впечатление, в беспорядке разбросал прелестные цветы на этой бесплодной земле. Эти цветы поражали своей целомудренной чистотой и, несомненно, отмечены были Божьей благодатью. На них и указал мой юный провожатый, объяснив, что прекрасные золотые соцветия принадлежат тому самому растению, корни которого мне предстоит выкапывать.
Минул час, и мы продолжили наш путь. Был он долог, и, казалось, мои ноги с трудом несут бренное тело и едва находят тропу в нагромождении камней. Но все имеет свой предел, и наконец мы достигли цели – уединенного ущелья, стиснутого огромными черными скалами. В центре стояла маленькая хижина, сложенная из больших необтесанных камней, с низким входом. Вот тут, объяснил провожатый, мне предстоит жить. В доме была только одна комната, никакой обстановки не было вовсе. Широкая деревянная скамья с охапкой сена вместо постели станет моим ложем. В хижине были очаг, немного дров и несколько примитивных глиняных сосудов для приготовления пищи, и ничего больше.
Пока я размышлял, мой юный друг схватил кувшин и опрометью выскочил из хижины, оставив душу мою в смятении перед дикостью и жестокостью места, где мне предстоит укрепить ее для служения Господу. Вскоре мальчик вернулся. Он нес сосуд бережно, двумя руками, и, увидев меня, испустил радостный клич, и эхо его отразилось многократно со всех сторон. Настолько глубоко было мое уныние, и я вдруг так обрадовался его внезапному появлению, что чуть было не ответил тем же радостным криком на его приветствие. Но сдержался, поскольку иная мысль пронзила мое сознание: где мне, ничтожному, достать сил, чтобы вынести заточение в этой уединенной обители?
Когда мальчик поставил кувшин на землю, тот оказался до краев наполненным молоком. Затем из складок одежды он извлек изрядный кусок сливочного масла, завернутый в листья какого-то местного альпийского растения, и, наконец, появился круг белоснежного сыра, сдобренного ароматными травами. Вид этих сокровищ настолько восхитил меня, что я попробовал даже пошутить и спросил его:
– Допустим, что в этом чудном месте сыр и масло запросто растут на склонах гор, но скажи: ты что же, разыскал где-то здесь еще и молочный источник?
– Можете верить в эти сказки, если хотите, – ответил мальчик. – Но мне проще добежать до Черного озера и попросить еды у женщин, что живут там. – С этими словами он принялся разжигать огонь в очаге, а затем, набрав муки, стал месить тесто, намереваясь приготовить пирог.
– Итак, мы не одни в этой глуши, – заключил я. – Скажи мне тогда, где же находится это озеро, на берегах которого живут добрые люди?
– Черное озеро совсем недалеко отсюда, – ответил мальчик, тщетно пытаясь спасти слезящиеся глаза от едкого дыма. – Нужно обогнуть эту гряду, – он показал рукой, – и спуститься вниз. Там над озером есть утес, и на нем стоит сыроварня. Но это плохое место. Потому и озеро называют Черным. Воды озера так глубоки, что достают до царства сатаны, а по берегам в скалах много глубоких расщелин, трещин и провалов… Иногда, – мальчик понизил голос, – слышно даже, как в аду ревет пламя и жутко стонут грешные души. Говорят, нигде в мире нет более зловещего места – там живут демоны ада и злые духи. Берегись их! Конечно, – продолжал он, – ты человек святой, но и ты можешь заболеть и пострадать, несмотря на свою святость. А молоко, масло и сыр тебе лучше брать на Зеленом озере, от Черного озера нужно идти еще дальше вниз. Нет нужды самому беспокоиться об этом: я скажу женщинам, чтобы они приносили все, что нужно. Они будут только рады услужить тебе. А если ты возьмешь на себя труд причащать их каждое воскресенье, никакие козни дьявола не страшны, – прибавил он, смеясь.
Наша трапеза доставила мне истинное наслаждение – ничего вкуснее я не ел! Тем временем последние лучи солнца осветили наше убежище. Мальчик соорудил себе ложе, лег и мгновенно уснул. Но он храпел так громко, что я, несмотря на всю усталость, с трудом смог последовать его примеру.

XXII

Когда я проснулся, солнце уже поднялось над горами, и теперь вершины пламенели в его неистовых лучах. Внезапно я ощутил страшное одиночество и вскоре понял, что действительно остался один в этой глухомани, мой спутник покинул меня, отдаленное эхо донесло до меня звуки его веселого голоса – то ли песни, которую он распевал по своему обыкновению, то ли просто радостных возгласов.
Итак, он ушел, даже не простившись… Едва ли потому, что ему жаль было тревожить мой сон, скорее он спешил успеть добраться до Зеленого озера, пока не опустились сумерки. Но тут я обнаружил, что в очаге горит огонь, а рядом сложена изрядная вязанка хвороста. Мой разумный друг не забыл и о моем обеде – на столе стоял кувшин, а рядом лежал кусок хлеба. Бросив взгляд на свое жесткое ложе, я обнаружил, что старая солома, покрывавшая его, исчезла. Вместо нее теперь лежало сухое, ароматное сено горных трав и сверху – шерстяное одеяло. Сердце мое наполнилось теплом и благодарностью к юному отроку.
Продолжительный сон освежил меня, и еще долгое время я бодрствовал, сидя возле своего обиталища, погруженный в молитвы и думы. Пришли сумерки, а с ними и вечер, наступила ночь. Под черным уже небом громоздились серые утесы и скалы, но в небе светили звезды и милостиво мигали мне. Здесь, в горах, они казались прекрасней и сияли ярче, чем в долине, и были так близки, что я воображал, что до них можно дотронуться, стоит только протянуть руку.
Той ночью я долго не ложился спать – под небом и звездами я погрузился в себя, в свои думы и чаянья. Дух мой парил, словно, коленопреклоненный, я замер у церковного алтаря и всем своим существом ощущал присутствие Бога. Много часов я провел в медитации и наконец почувствовал неземную благодать и умиротворение, сошедшие на меня, как снисходят они на невинное дитя, прижавшееся к материнской груди. Так и я вобрал его, приникнув к тебе, о Природа, матерь всех нас!

XXIII

Никогда и нигде до той поры не доводилось мне наблюдать утренней зари столь прекрасной. Горы, скалы, утесы порозовели и казались прозрачными. Воздух, наполненный звенящим серебряным светом, был так свеж и чист, что чудилось – каждый вдох дарует новую жизнь. Ночью выпала обильная роса, и теперь, при свете дня, ее крупные, прозрачные капли сияли, как драгоценные камни, рассеянные повсеместно: на листьях горных растений, на мертвых каменных склонах. Было тихо, и никто не мешал моей молитве.
Внезапно тишину разорвал звук голосов. Очнувшись от молитвы, я огляделся. И хотя я отчетливо слышал голоса, ясно различал слова песни, никого не видел. Казалось, не люди, а сами горы поют эту песню. Вспомнив вдруг зловещую славу этих мест, я осенил себя крестным знамением, прошептал молитву – заклятие силам зла – и стал ждать развития событий.
Пение между тем продолжалось, и вскоре я смог определить, откуда доносились звуки, а затем и разглядеть три женские фигуры, поднимающиеся по крутому склону. Скоро и они заметили меня, и песня прервалась. По их поведению и тем восклицаниям, что донеслись до меня, я определил, что они – вполне земные создания, а потому спокойно стал дожидаться, когда они приблизятся.
Уставшие женщины устроились на траве рядом со мной и стали рассказывать, что пришли сюда с берегов Зеленого озера и рады, что теперь у них в горах вновь поселился святой отец, и, что особенно приятно, такой молоденький и красивый… При этих словах, как я заметил, в темных глазах их зажглись веселые искорки, а на лицах засияли яркие улыбки. Я же спросил их: не боятся ли они жить в этой дикой горной стране? В ответ они дружно рассмеялись, обнажив ровные белоснежные зубы. Против медведей у них в хижине есть охотничье ружье, объяснили они, а против демонов они знают заклятья и молитвы, потому не боятся. К тому же они не столь одиноки, как это может показаться, – каждое воскресенье к ним из долины приходят их дружки-охотники, они охотятся на медведей, а потом, вечером, устраивают веселье.
Узнал я также, что здесь в горах нередко можно встретить людей, особенно на альпийских лугах, где пастухи и их стада проводят все лето. Кстати, самое лучшее пастбище принадлежит монастырю и находится совсем рядом.
Милое щебетание девушек развеселило и согрело меня, и беспокойство, не отпускавшее-таки меня, ослабло. Прежде чем расстаться, я благословил их, а они, поцеловав мне руку, ушли, как и появились, смеясь, напевая и весело восклицая в восторге юности и здоровья. Глядя на них, я вдруг подумал, что здесь, в горах, люди живут куда как лучше и счастливее тех, кто живет внизу, в долинах. Они чище душой и помыслами своими, и это заметно. Мне подумалось – это потому, что жизнь их проходит так близко к Небесам и к Богу.

XXIV

Голоса девушек стихли вдали. Провизию, что они принесли, я отнес в хижину. Пора и мне приниматься за работу. Я нашел маленькую лопатку, оставленную предшественником, взял сумку и отправился на поиски корней. Растение это росло здесь в таком изобилии, что очень скоро моя спина – от постоянной работы согнувшись – сильно разболелась. Но я не прервался для отдыха, а продолжал свои труды, намереваясь собрать как можно больше кореньев, чтобы в монастыре смогли оценить мое усердие и покорность.
Я увлекся и не обратил внимания, что довольно далеко отошел от хижины, не интересовало меня и то, в какую сторону я двигаюсь. Погруженный в собственные мысли, я мог бы погибнуть, если бы в последний миг не оглянулся, – я стоял на самом краю обрыва над разверзнувшейся пропастью… Она была столь глубока, что у меня перехватило дыхание от ужаса, и я застыл с криком на устах. На дне этой бездны, так глубоко, что я едва находил в себе силы взглянуть вниз, можно было различить маленькое круглое озеро, зловещее, словно око дьявола. На его берегу, невдалеке от утеса, нависшего над водой, стояла хижина, крытая, как здесь водится, пластинами сланца. Под крышей домика вился синий дымок. Неподалеку, на маленьком узком клочке травы, паслось несколько коров и овец. Как в этом угрюмом месте еще могут жить люди!
Потрясенный, я долго стоял над пропастью, как вдруг раздался звук, который вывел меня из задумчивости и заставил вновь содрогнуться от страха: я услышал голос, и голос отчетливо звал кого-то по имени. Звук этот шел откуда-то за моей спиной, произносимое имя звучало для меня с такой знакомой сладостью, что я, ужаснувшись, осенил себя крестным знамением – я был уверен, что это уловка феи, и она насылает на меня свои чары. Я вновь услышал тот же голос, и в этот раз сердце мое забилось так сильно, так неистово, что я чуть не потерял сознание, – это был голос Бенедикты! Бенедикта! Бенедикта в этой глуши… и я здесь… и никого нет рядом! О святой Франциск! Будь мне поводырем, чтобы не сбился я с пути Божественного промысла!
Я обернулся и увидел ее. Она стояла безмолвно, и я пошел навстречу ей. Я шел к ней, в душе вознося хвалу Святой Деве, хотя – прости меня, грешного, Господи! – в сумятице мыслей едва произносил Ее святое имя.
Боже мой! Как изменилось бедное дитя! Прекрасное лицо стало белее мрамора, огромные глаза потухли, и в них затаилась невыразимая скорбь. Одни лишь ее чудесные волосы были все те же и золотыми волнами сбегали на плечи. Мы стояли и глядели друг на друга, ошеломленные встречей, пока я наконец не спросил ее:
– Неужели это ты, Бенедикта? Та, кто живет в этом страшном месте – в хижине на берегу Черного озера? Отец тоже с тобой?
Она ничего не ответила, но от меня не укрылось, как задрожали ее губы, словно она пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания.
– Отец живет с тобой? – снова повторил я.
Она ответила так тихо, что ответ ее можно было принять за вздох:
– Мой отец умер…
Боль ее пронзила ответной болью мое сердце – такой острой, что я не смог вымолвить ни слова в ответ. Бенедикта отвернулась, стараясь скрыть хлынувшие из глаз слезы, но я видел, как сотрясаются от рыданий ее хрупкие плечи. Не в силах более сдерживать себя, я шагнул навстречу, взял ее руку и, пытаясь изгнать из самых дальних тайников своего сердца все грешное, произнес:
– Дитя мое, милая Бенедикта, твой отец ушел, но другой Отец не покинет тебя и защитит от всех напастей. А я, жалкий и ничтожный слуга Его, буду орудием Его святой воли и помогу тебе пережить это великое горе. Тот же, кого ты так безутешно оплакиваешь, не канул бесследно, он перенесся в лучший мир, и Господь не оставит его своей добротой.
Но слова мои, казалось, только пробудили дремлющую скорбь девушки. Силы совершенно оставили ее. Она опустилась на землю, и слезы, более уже не сдерживаемые, хлынули из глаз; рыдания так сильно сотрясали ее тело, что душа моя переполнилась тревогой. Я склонился над нею, и теперь уже мои собственные слезы катились по ее золотым прядям. Разум мой повелевал мне поднять ее с земли, но руки отказывались повиноваться. Минуло время, прежде чем девушка начала приходить в себя и заговорила, но речь ее была такова, словно она говорила не со мной, а обращаясь к самой себе:
– Мой отец! Мой бедный несчастный отец! Да, он умер, они убили его, он мертв, он давно уже мертв от горя… Моя мама, прекрасная моя мама, тоже мертва… мертва от горя – горя и раскаянья… Я не знаю, в чем она согрешила, в каком грехе виновата, но знаю, что он простил ее… Мой отец, он не был жестоким, он мог быть только милосердным и мог только сострадать… Сердце его было таким мягким! Он не мог раздавить даже малую букашку, а его заставляли убивать людей… Но отец и дед его всегда жили здесь… И из поколения в поколение все они были палачами, и это родовое проклятье довлело над ним. И некуда было бежать ему, а эти жестокие люди снова и снова заставляли его вершить страшную службу. Сколько раз я слышала, как он клялся убить себя, и, верно, одна лишь мысль о моей судьбе удерживала его от этого шага. Он не мог оставить меня умирать с голода, а ему пришлось видеть, как меня оскорбляют и наконец – о Святая Дева! – как меня опозорили за преступление, которого я не совершала…
Когда Бенедикта вспомнила о той ужасной несправедливости, щеки ее, до той поры бледные, запылали, и память о пережитом позоре и несчастном отце вновь отозвалась болью в ее глазах, и вновь она была готова разрыдаться, но я поспешил остановить ее, утешая, хотя мое собственное сердце разрывалось на части от сострадания.
– Увы, мой бедный отец! – продолжала она. – Он всегда и во всем был несчастлив! Даже радости крещения собственного ребенка он был лишен. Я – дочь палача! – произнесла она с горечью. – А потому моим родителям было запрещено крестить меня; они так и не смогли найти ни одного священника, который даровал бы мне имя. Потому они сами дали мне его – Бенедикта – и сами окрестили меня. Я была еще совсем ребенком, когда умерла моя мама. И похоронили ее в неосвященной земле. И потому нет ей пути на Небеса, а суждено вечно гореть в адском пламени. Когда она умирала, мой отец пошел к его преосвященству, епископу вашему, и умолял его прислать священника, чтобы тот дал ей причастие. Но мольбу его не услышали. Священник не пришел, и мой несчастный отец сам закрыл ее глаза, а его собственные ослепли от муки и горя, и он клял свою злую судьбу. И никто не помог ему выкопать могилу. Он сделал это сам. И негде было похоронить ее – только там, где он хоронил повешенных и казненных: около виселицы. Своими собственными руками он положил ее в эту нечистую землю, и никто не отслужил заупокойной мессы по ее истерзанной душе. Я хорошо помню, как отец брал меня за руку и вел к ясному лику Святой Девы, как приказывал мне преклонять колени и складывать вместе мои маленькие ладошки, как учил молиться за душу бедной мамы… С того самого дня каждое утро и каждый вечер я молилась за нее, а теперь молюсь за них обоих – и за отца, который тоже умер без причастия, потому и его душа не с Богом, а корчится в муках на адском пламени. Когда он умирал, я побежала к отцу-настоятелю и молила его так же, как некогда отец молил за мою несчастную маму. Я ползала перед ним на коленях. Я умоляла, я рыдала, я целовала его ноги, но он велел мне убираться.
Бенедикта говорила и говорила. И чем больше было сказано, тем решительнее становилось выражение ее лица. Она поднялась на ноги и теперь стояла очень прямо, гордо вскинув голову и подняв глаза к небу, словно обращалась теперь напрямую к Богу и ангелам Его, перечисляя нанесенные ей жестокие обиды. Она простерла руки, и было в этом жесте столько вдохновенной силы и истинного благородства, что я невольно преисполнился глубокого благоговения – ее простые и искренние слова слетали с прекрасных уст в таком красноречии, равного которому я никогда и нигде не слышал. Едва ли я бы отважился назвать ее речь вдохновением – оно всегда даровано свыше, а каждое ее слово – Господи, прости меня! – звучало жестоким обвинением Ему и Его Святой Церкви. Едва ли с уст простого смертного, не отмеченного Божьей дланью, могли сорваться такие слова! Глядя на это страстное, вдохновенное существо, я вдруг так остро и безоговорочно ощутил собственную никчемность, что готов был пасть на колени перед ней, как перед святой, когда она вдруг продолжила прерванный монолог, и острая жалость пронзила все мое существо.
– Жестокие люди убили его, – произнесла она, и каждое слово рвалось рыданием из ее сердца. – Они лапали меня своими руками, ту, которую он так любил. Без всякой моей вины они обвинили меня в преступлении, которого я не совершала. Они натянули на меня рубище позора, а на голову – соломенный колпак, поставив на мне черное клеймо бесчестья. Они глумились надо мной, а его обрекли вести меня на веревке к лобному месту и там привязать к столбу и бросали в меня грязью и камнями… И тогда его большое, доброе сердце не выдержало… Он умер… И теперь я одна…

XXV

Бенедикта умолкла. Я не проронил ни слова в ответ. Что я мог сказать в этот скорбный час? Даже у Церкви едва ли найдется бальзам, способный залечить ее страшные раны. Чем больше я думал о нелепой жестокости того, что случилось с этой простой и безобидной семьей, тем сильнее в сердце моем нарастал безотчетный протест против мира, жизни, против Церкви, против Бога! Они несправедливы, чудовищно несправедливы! Жестоко, дьявольски несправедливы!
Все, что нас окружает – закостеневшая, бездушная дикость, преисполненная угроз и мерзких неожиданностей, холодная от нетающих снегов, – становится видимым воплощением жалкого бытия, которому бедное дитя было обречено с самого рождения.
…Минуло какое-то время, пока Бенедикта пришла в себя и немного успокоилась. Тогда я спросил ее, есть ли кто-нибудь, кто в состоянии защитить ее и помочь ей. И кто он?
– У меня нет никого, – ответила она. Затем, видимо разглядев тревогу в моих глазах, добавила: – Я всегда жила очень уединенно, в Богом проклятых местах, и давно привыкла к этому… Сейчас, когда отец умер, едва ли кто-нибудь заговорит со мной, да и я едва ли отважусь с кем-нибудь разговаривать, вы – единственное исключение. – Она замолчала, но потом, поколебавшись, заговорила вновь: – Правда, есть один человек, но он…
Не закончив фразу, она снова умолкла. Я не стал настаивать и выяснять, кто это, чтобы не смутить ее.
Бенедикта сменила тему:
– Я еще вчера узнала, что вы здесь. Мальчик приходил и просил молока для вас. Если бы вы были простым человеком, он не пошел бы ко мне. А вы – человек Божий, потому вам не может повредить то, к чему я прикасалась: всем ведомо – на мне тень дьявола. Но вы, верно, не забыли вчера осенить крестом свою трапезу?
– Если бы я знал, Бенедикта, что все это он принес от тебя, – отвечал я, – в том не было бы никакой нужды.
Она подняла на меня свои глаза, и они сияли.
– О господин, – произнесла она, – О милый брат мой!
И взгляд ее, и слова пронзили мое сердце и наполнили все существо благоговейным восторгом, хотя, по правде, все, что делало или говорило это святое существо, всегда восторгало меня. Я спросил ее, что привело ее сюда и кто тот человек, кого она звала.
– Это не человек, – ответила она, смеясь, – это моя коза. Она убежала, и я думала, что она где-то здесь, в скалах, и теперь я ищу ее.
Она кивнула, словно говоря мне «до свиданья», и сделала движение, чтобы уйти, но я остановил ее. – Постой! – сказал я. – Я помогу тебе найти ее.
Вскоре мы разыскали животное – оно оказалось на одном из горных уступов неподалеку от нас. Бенедикта так обрадовалась, вновь обретя свою незадачливую спутницу, что даже опустилась на колени и, обняв ее за шею, прижав к себе, стала осыпать ее ласковыми именами и прозвищами. Зрелище это умиляло меня, и я ничего не мог с собой поделать.
Заметив мой взгляд, Бенедикта заговорила:
– Ее мать упала со скалы и разбилась. Я взяла малышку себе и выкормила молоком, и потому она очень меня любит. Только тот, кто одинок, может по-настоящему оценить любовь животного.
Она собралась уходить, и тогда я наконец набрался смелости задать вопрос, который давно мучил меня:
– Бенедикта, пожалуйста, ответь мне, правда ли, что в ночь праздника ты пошла навстречу той пьяной компании, чтобы они не обидели отца? Да?
Она смотрела на меня, и во взгляде ее читалось великое изумление.
– А что же еще могло заставить меня пойти туда?
– Я не мог подумать иначе, – ответил я, сконфузившись.
– А теперь – до свидания, – сказала она, собираясь уходить.
– Бенедикта! – воскликнул я.
Она остановилась и повернула голову.
– В воскресенье я буду на Зеленом озере, тамошние женщины просили меня о проповеди и причастии. Ты придешь?
– О святой отец!.. Нет… – Она потупилась и отвечала очень тихо, голос ее дрожал.
– Ты не придешь?
– Я бы очень хотела прийти… Но если я приду, это испугает всех благочестивых людей, кто придет послушать вас. Да и ваша доброта ко мне может очень вам повредить. Молю вас, господин! Я так благодарна, но никак не могу прийти.
– Тогда я приду к тебе.
– О, не делайте этого, умоляю! Это опасно для вас!
– Я приду.

XXVI

Мальчик, мой провожатый, научил меня печь пирог. По крайней мере, последовательность и пропорции были мне ведомы, но, увы, ничего не получилось. То, что я изготовил – жирное, клейкое месиво, – скорее годилось для пасти Сатаны, нежели смиренному сыну Церкви и последователю святого Франциска. Неудача чрезвычайно обескуражила меня, но не убила аппетита. Я решил утолить голод позавчерашним черствым хлебом и насыщался, обмакивая его в кислое молоко. Я был уже близок к тому, чтобы подвергнуть свой желудок суровому наказанию за многочисленные грехи его, когда пришла Бенедикта. Она принесла целую корзину съестного с фермы. Чего там только не было! Боюсь, не только сердцем своим я вознес молитву за ее чудесное появление этим благословенным утром.
Она весело рассмеялась, обнаружив нечто в моей сковороде, и без слов выбросила ее содержимое птицам. Затем промыла ее в ручье и, вернувшись, разожгла огонь и принялась готовить пирог: взяла две пригоршни муки и положила их в большую глиняную миску, добавила чашку сметаны, бросила щепотку соли и своими тонкими белыми пальчиками энергично замесила тесто; оно получилось мягким и пышным. Затем она смазала сковороду куском желтого сливочного масла, положила тесто и поставила на огонь. Очень скоро тесто подошло, и края сковороды стали ему малы, но Бенедикта очень ловко проткнула его в нескольких местах, и вскоре пирог подрумянился и был готов. Она водрузила его передо мной. Да, это совсем не походило на то, что сотворил я.
Я пригласил ее разделить трапезу, но она отказалась. Кроме того, она потребовала, чтобы перед едой я осенил крестным знамением то, что она приготовила. Она считала, что, поскольку над ней тяготеет церковное проклятие, это необходимо. Но я отказался сделать это. Пока я насыщался, она собирала цветы на скалах, а затем, сплетя из них венок, повесила его на распятье, прикрепленное над входом в мое жилище. Потом она принялась чистить посуду, а следом занялась и моим обиталищем, и оно преобразилось и даже вдруг мне понравилось. Наконец она переделала всю работу и простилась со мной. Я попытался удержать ее, но все мои ухищрения оказались тщетны, и она ушла.
Каким мрачным и унылым показался мне день после того, как она оставила меня в одиночестве! Ах, Бенедикта, Бенедикта! Что же ты сделала со мной? Почему служение Богу, которое, я знал, и есть мое истинное призвание, вдруг утратило свою привлекательность и мне захотелось остаться здесь, в этой глуши, навсегда – с тобой!

XXVII

Жизнь здесь, в горах, оказалась вовсе не такой уж невыносимой, как думалось вначале. Я привык к своему уединению. Эта горная страна, поначалу внушавшая мне ужас и уныние, постепенно открыла свою красоту и добрый свой нрав. Она была прекрасна в своем величии, а строгая красота ее возвышала и очищала душу. Каждый день, выкапывая корни или занимаясь каким-нибудь другим делом, я не уставал вслушиваться в голос первозданной природы и чувствовал, как совершенствуется душа моя, как она очищается от скверны.
Никогда в этих горах я не слышал певчих птиц. Здешние птицы не умеют петь, только кричат – хрипло и отрывисто. И у цветов нет запаха, но они поразительно прекрасны и переливаются всеми цветами радуги. Видел я здесь места, где едва ли когда-нибудь ступала нога человека. Они казались мне священными, исполненными таинственного смысла и девственно-чистыми, неизмененными с той поры, когда их изваяла рука Создателя.
Поражало великое изобилие этих мест. Серны на склонах гор перемещались такими огромными стадами, что порою казалось – движутся сами горы. Встречались там горные козлы, большие и гордые, но – благодаренье Господу – я ни разу не встретил медведей. А сурки играли вокруг меня, доверчивые, как котята. Орлы, благороднейшие из здешних обитателей, гнездились на утесах так высоко, что выше уже невозможно.
Устав, я падал в альпийские травы – такие душистые, в отличие от цветов, что с ними едва ли сравнятся изысканные благовония. Я закрывал глаза, слушая, как ветер шепчет в стеблях, и сердце мое исполнялось мира и покоя.

XXVIII

Каждое утро к моей хижине приходили женщины с фермы. Об их приближении я всегда узнавал загодя, по голосам, радостно звеневшим в чистом горном воздухе, и эху, многократно отраженному от склонов гор. Они несли мне пищу: молоко, масло, сыр. Встречи наши были коротки – поговорив о пустяках, они уходили. Но именно от них я узнавал о том, что случилось в горах и что происходит внизу, в долине. Они всегда были счастливы и веселы и с радостью ждали наступления нового воскресного дня, когда утром, принарядившись, пойдут к торжественной мессе, а вечером будут танцевать с дружками-охотниками. Однако, увы, и эти счастливые люди не были свободны от греха судить ближних своих, судить о них по слухам и судить несправедливо. Они рассказывали мне о Бенедикте, называли ее порочной девкой и – сердце мое протестует против этих слов! – любовницей Рохуса. Позорный столб, говорили они, самое место таким, как она.
Я с трудом сдерживал свое негодование, слыша, как жестоко и облыжно говорят они о той, кого так мало знают. Я понимал, что речи их рождены неведением, и мягко пенял им на это. Неверно, говорил я им, осуждать человека, не выслушав его. Не по-христиански говорить о человеке плохо.
Они не понимали. Их удивляло, что я защищаю Бенедикту – существо, которое (они знали: «Все об этом говорят!») подвергнуто всеобщему позору и осуждению и у которого нет ни одного друга и заступника.

XXIX

Утром я отправился на Черное озеро. Истинно говорят, что это страшное и проклятое место, годное только для обуянных дьяволом. И здесь живет бедное, несчастное дитя! Я подошел к хижине и через окно увидел огонь, горевший в очаге, и чайник, висевший над ним. Бенедикта сидела рядом на маленьком стульчике, устремив взгляд в огонь. Лицо ее было освещено багровыми отблесками, и я увидел следы слез на щеках.
Я не хотел быть свидетелем ее тайной скорби, а потому поспешил дать ей знать о своем приближении, окликнув по имени. Она поднялась и подошла приветствовать меня, а я начал говорить, нимало не задумываясь, о чем речь моя, поскольку говорил только для того, чтобы дать ей время успокоиться. Я говорил с ней так, как брат мог говорить с сестрой, а может быть, и искренней, потому что сердце мое полнилось состраданием.
– Бенедикта, – произнес я, – мне ведомо твое сердце, и я знаю, что в нем больше любви к этому дикарю Рохусу, нежели к благословенному и возлюбленному Господу нашему. Я знаю, как стойко ты переносишь позор и небрежение, и лишь мысль о том, что ему известно о твоей невиновности, поддерживает тебя. У меня и в мыслях нет осуждать тебя, ибо что может быть чище и святее девичьей любви? Но мой долг – защищать тебя, и потому я должен предупредить – ты заблуждаешься.
Она внимала мне, опустив голову, и молчала, но я слышал ее горестные вздохи.
И я видел, что она дрожала.
– Бенедикта, – продолжал я, – чувство, живущее в твоем сердце, может погубить тебя. Молодой Рохус – совсем не тот человек, который назовет тебя своей женой перед Богом и людьми. Почему он не защитил тебя тогда?
– Его там не было, – произнесла она, подняв голову и вглядываясь в мои глаза. – Он и его отец были тогда в Зальцбурге. Он ничего не знал.
Прости меня, Господи, но я не ощутил радости, узнав, что тот, другой, неповинен в тяжком грехе, в котором я его винил. Некоторое время я стоял неподвижно и безмолвно, опустив голову.
– Но, Бенедикта, – наконец продолжил я, – подумай, возьмет ли он в жены ту, чье доброе имя запятнано в глазах его семьи, родственников и знакомых? Нет, он ищет тебя с недоброй целью. О Бенедикта, доверься мне!
Но она молчала, и я не смог добиться от нее ни слова. Казалось, она вообще не в состоянии была говорить, только дрожала и тяжело вздыхала. Я видел, что она слишком слаба и не может бороться с искушением любить Рохуса. Я видел, что она всем сердцем приросла к нему, и душа моя преисполнилась жалости и скорби – жалости к ней и скорби о себе. Я чувствовал, что сила моя неравна той тяжкой обязанности, что возложена на меня. И сознание собственного бессилия так остро пронзило меня, что я едва сдержал стон.
Я покинул ее жилище, но не вернулся в свой дом. Много часов я блуждал по безлюдным берегам Черного озера – без цели, без смысла. Горько было сознавать свое поражение, но еще горше – что моя мольба к Богу даровать мне благодать и силу безответна. Значит, Господи, я оказался негодным Тебе слугой… И, осознав это, я вдруг еще острее, чем когда-либо, понял земную природу своего чувства к Бенедикте и всю страшную глубину его греховности. Я с ужасом ощутил, что не отдал всего сердца Богу, как должно, но привязан к мирскому, суетному и невечному.
И стало мне совершенно ясно, что, даже если я смогу изгнать земное из своей любви к ней и чувство мое к невинной деве очистится от скверны страстей, даже тогда не снизойдет на меня Божья благодать и вечно – пока я жив – под внешним обличьем монаха будет таиться грешник. Так мучительны были эти мысли, что в отчаянии я рухнул на землю, в полный голос призывая на помощь Спасителя.
– Спаси меня, Господи! – кричал я. – Я обуян страстями, спаси меня, о спаси! Или душа моя погибла навеки!
Всю ночь я тяжко страждал и молил Господа и сражался против дьявольских страстей в душе своей, уповая на защиту Святой Церкви, – я, слабый сын ее. Но шептали мне дьявольские голоса:
– У Церкви достаточно слуг… Ты не годишься для жизни аскета… Избавься от монашеской рясы, отрекись от обетов и останься здесь, в горах, мирянином. Немного времени пройдет, и станешь охотником или пастухом и всегда сможешь быть рядом с Бенедиктой, сможешь защитить и направить ее, сможешь победить ее любовь к Рохусу, и она станет тебе верной женой.
Я собрал все свои силы, чтобы побороть дьявольское искушение и выдержать это испытание. Ночь была длинна, а схватка – долгой и изнуряющей, и не раз в ночной тьме дикие горы оглашались моим мучительным криком, и не однажды я был почти побежден дьявольским искушением и почти сдался, но рассвет нового дня укрепил мои силы, и я выстоял. В сердце моем воцарилось умиротворение, словно лучи солнца проникли в него так, как они заливают золотым светом горные ущелья, вытесняя мрак, туман и уныние. Всеми мыслями своими я обратился к страданиям и мучительной смерти Господа нашего – Он умер во спасение мира – и горячо молился, чтобы Небеса даровали мне великое благо – умереть так же, как умер Он, пусть цель моя и будет неизмеримо скромнее – спасти одну несчастную страждущую душу – Бенедикту.
Да услышит Господь мою молитву!

XXX

В воскресенье ожидался большой праздник, и к вечеру склоны гор осветились огнями костров – это работницы горных ферм звали своих дружков из ближних деревень в долинах подниматься к ним и встретить праздник вместе. Они пришли, их было много, и очень скоро окрестные горы огласились смехом и веселыми криками, всю ночь звучали песни, хохот и женский визг. Юноши и девушки танцевали вокруг костров. Языки пламени окрасили багровым склоны гор, и на них плясали огромные черные тени. Это было прекрасно и удивительно. Да, воистину все они – счастливые люди.
Вместе со всеми пришел и мой провожатый – тот, что привел меня сюда. Он собирался погостить у меня воскресный день, а потом вернуться, забрав те коренья, что я накопал и просушил. Он принес множество новостей из монастыря. Его преосвященство, наш настоятель, теперь проживал в обители Святого Варфоломея – своей летней резиденции, – посвящая дни охоте, рыболовству и размышлениям.
Другая новость – она сильно обеспокоила меня – заключалась в том, что и молодой Рохус, сын управляющего, теперь находился здесь, недалеко от Черного озера. В горах у него была охотничья хижина, и тропинка от нее вела прямо к озеру. Мальчишка так увлеченно рассказывал и даже не заметил, что последнее известие заставило меня содрогнуться. О Господи! Сойдет ли ангел Твой с Небес с пламенеющим мечом оборонить тропу, что ведет к озеру… и к Бенедикте?!
Пение и веселые возгласы не смолкали всю ночь, но не они мешали мне спать. Смятение, поселившееся теперь в моей душе, не дало сомкнуть глаз. А рано поутру множество людей – юношей и девушек – стали собираться возле моей хижины. Все они были молоды и красивы, а девушки в честь праздника надели еще шелковые платки и украсили себя и своих кавалеров цветами.
У меня не было права служить мессу или читать проповедь, поскольку я еще не священник, но я мог молиться вместе с ними, и молился, и говорил им то, о чем болело мое несчастное сердце. Я говорил им о греховности людской и о бесконечной доброте Господа, о жестокости нашей друг к другу и о любви Всевышнего к каждому из нас и о Его бесконечной снисходительности. Слова мои уносились вверх, эхом возвращались обратно и рождали внутри меня волшебное чувство – словно я покидал этот мир страха и греха и на ангельских крыльях возносился в хрустальные сферы Небес! Так я служил – торжественно и важно, и моя немногочисленная паства, казалось, тоже чувствовала это и, благоговея, молилась истово и серьезно.
Служба подошла к концу, я благословил их, и они смиренно отправились восвояси.
Недалеко они успели отойти, как вновь я услышал их веселый смех и радостные возгласы, но звуки эти не возмутили меня: они живые люди, так отчего же им не радоваться? Смех и веселье – как по-другому человеческое сердце может выразить радость бытия?
В полдень я спустился вниз и направился к хижине Бенедикты. Она сидела на пороге и сплетала венок из эдельвейсов, чтобы посвятить его Святой Деве.
Прекрасные цветы снежных гор горели в ее руках белым холодным пламенем.
Я сел подле нее и в молчании следил за ее работой, но в душе моей бушевал огонь чувств, и рвался из нее не крик, но стон: «Бенедикта! Ты – моя любовь! Ты – моя душа! Я люблю тебя больше жизни! Ни на земле, ни на Небесах нет ничего достойнее любви к тебе, Бенедикта!»

ХXXI

Его преосвященство отец настоятель приказал мне явиться к нему. Охваченный странным предчувствием, весь трудный путь вниз к озеру я проделал молча и, вслед за посланцем, сел в лодку. Погрузившись в мрачные размышления, захваченный предощущением вершащегося зла, я едва обратил внимание, как мы отплыли от берега и как плыли по водам озера до тех пор, пока звуки веселых голосов, доносившихся из обители Святого Варфоломея, не пробудили меня. На обширной красивой лужайке, что окружала жилище отца-настоятеля, толпилось множество люда – монахи, священники, владетели приходов, горцы, охотники. Было много и таких, что прибыли издалека в сопровождении свиты и слуг. В самом доме царили толчея и суматоха – двери распахнуты настежь, люди входили и выходили, спешили, толкались и шумели. Увиденное живо напоминало ярмарку. Здесь же истошно лаяли псы. Неподалеку от дома, под раскидистым дубом, стояла огромная открытая бочка с пивом, и вокруг нее толпились люди – нетрезвые и жаждущие. Мне показалось, что и внутри дома было немало пьянствующих, по крайней мере, в окнах дома я заметил немало мужчин с изрядными кружками в руках.
Входя, я столкнулся со слугами, они несли подносы, уставленные блюдами из рыбы и дичи. Я спросил одного из них, как мне увидеть его преосвященство. Он ответил, что святой отец спустится сразу после трапезы. Я поблагодарил его и направился в зал. На стенах зала висело множество картин. На них большей частью были изображены огромные рыбины, прежде выловленные в озере. Под каждой картиной – вес чудища и дата улова, а также и имя ловца. Все это начертано большими приметными буквами. Увиденное меня смутило: я не мог понять, для чего эти картины, надписи и имена под ними – наверное, для того, чтобы все добрые христиане помолились за этих обуянных гордыней людей?
Более часа длилась трапеза, затем его преосвященство спустился в зал.
Я выступил вперед и смиренно, как и подобает моему званию, приветствовал его.
Он кивнул, пронзив меня взглядом, и велел мне следовать в его покои.
– Что скажешь, Амброзий? Успокоилась ли теперь твоя мятежная душа? – спросил он сурово. – Снизошла ли на тебя Божья благодать? Выдержал ли ты испытание?
Я стоял, потупившись, опустив голову, и отвечал смиренно:
– Ваше преосвященство, Господь, во благости Своей, даровал мне знание…
– Знание чего? – перебил меня настоятель. – Своей вины?
Я подтвердил это.
– Слава Богу! – воскликнул святой отец. – Я знал, что испытания закалят твою душу и вернут ее на путь истинный. У меня есть для тебя хорошие вести. Я написал о тебе его преосвященству архиепископу Зальцбурга. Он призывает тебя к себе. Там ты примешь постриг, и он дарует тебе сан священника. Ты останешься в Зальцбурге. Приготовься. Через три дня ты отправишься в путь.
Произнеся эти слова, его преосвященство снова пристально посмотрел мне в глаза, словно стараясь проникнуть в самое мое сердце, но я выдержал взгляд и не позволил ему сделать это. Я испросил его благословения, преклонил колени и покинул его. Так вот, значит, почему я очутился здесь! Я должен уйти навсегда. Я должен отринуть самый смысл своей жизни – отказаться от Бенедикты, от защиты ее и заботы о ней, от спасения ее души! Да поможет Господь ей и мне!

XXXII

Вновь я в своем горном приюте, но уже завтра покину его навсегда. Так отчего же печаль угнездилась во мне? Разве не великая благость ожидает меня? Или это был не я, глядевший в будущее с надеждой и верой в то, что великий момент настанет и освятит невыразимой радостью все грядущие дни мои? Разве не этого я так страстно желал в своих заветных мечтах? Но теперь, когда до исполнения их один шаг, я удручен сверх меры.
Но как, ответьте, я смогу приблизиться к алтарю Господа нашего с ложью на устах? И если я заставлю себя принять Святое Благословение на сан, то кто я иной, если не бессовестный обманщик? И тогда постигнет меня страшная кара – не мирра, а огонь падет мне на чело и прожжет череп до самого мозга, и навеки буду я проклят.
Я мог бы пасть на колени перед своим пастырем – отцом настоятелем и сказать ему: «Освободи меня – я не достоин любви Господа: любовь к земному влечет меня больше всего на свете». Произнеси я эти слова, я был бы сурово наказан – и снес бы любое наказание безропотно. Если бы я был безгрешен, тогда без боязни мог идти и принять сан священника и истово служить бедной деве. Я стал бы ее пастырем, я отпустил бы ей все грехи – вольные и невольные, – а если бы я пережил ее, может быть, – хотя это и запрещает Господь! – своими горячими молитвами вызволил ее душу из Чистилища. Я мог бы служить мессы за упокой се родителей, чтобы ослабить их вечные муки.
Все бы я сделал, будь с нею рядом, чтобы защитить и оборонить ее! Если бы это сбылось, я был бы воистину счастлив!
Но где сыскать такое убежище, в котором приютили бы дочь палача? Слишком хорошо я знаю: когда покину эти места, сам дьявол обратится в победительную плоть и будет торжествовать – она погибнет, и душа ее будет проклята на веки вечные.

XXXIII

Я пришел в ее хижину.
– Бенедикта, – произнес я, – я ухожу отсюда, покидаю эти горы, покидаю тебя.
Она побледнела, но ничего не сказала.
На мгновение чувства захлестнули меня, я был потрясен и не мог продолжать. Справившись с собой, я сказал:
– Бедное дитя, что станется с тобой? Я знаю, что сильна твоя любовь к Рохусу. А любовь – как горный поток: ему нельзя противостоять… Знаю я: только под охраной Церкви Христовой ты была бы в безопасности. Обещай мне, Бенедикта, что ты посвятишь себя Богу, – сделай так, и тогда я покину тебя со спокойным сердцем.
– Неужели я столь порочна, – сказала, она, не поднимая глаз от земли, – что мне совсем нельзя доверять?
– Ах, конечно, нет, Бенедикта… Но враг рода человеческого столь силен… и есть изменник, который укажет ему верный путь… Собственное сердце твое, мое бедное дитя, в конце концов предаст тебя. – Он не причинит зла и не обидит меня, – прошептала она едва слышно. – Святой отец, ты ошибаешься, думая о нем плохо.
Но я-то знал: ошибалась она, пытаясь оправдать волка, вполне овладевшего искусством лисицы. Да и она, в чистоте и невинности своей, не могла знать о тех силах, что сокрыты до поры в ее теле. Но ведомо было мне: настанет час, и ей придется призвать на помощь все силы, но и это не поможет… Я взял ее за руки и потребовал от нее клятвы, что она скорее бросится в воды Черного озера, но не отдаст себя в руки Рохусу. Но Бенедикта ничего не ответила. Она молчала и только глядела мне в глаза вопросительно и так печально, что невольно сердце мое переполнилось грустью – я знал ее невысказанный ответ. Я отшатнулся от нее и пошел прочь.

XXXIV

О Господи! Ты направлял меня – к чему же Ты меня привел? В тюрьму для закоренелых преступников, где я, осужденный убийца, жду, как завтра на рассвете меня поволокут на казнь, подведут к виселице и повесят! Поскольку тот, кто лишил человека жизни, должен быть уничтожен – так гласит закон Божий и закон человеческий.
В этот день – последний в своей жизни – я попросил разрешения писать и дать мне перо и бумагу, и мольба эта была услышана. Во имя Господа и во имя истины я хочу рассказать, как все случилось.
Оставив Бенедикту, я вернулся в свою хижину. Собрав немногочисленные пожитки, стал ждать провожатого. Но он не приходил – значит, мне предстояло провести еще одну ночь в горах. Я не находил себе места. Обитель моя казалась мне слишком тесной, а воздух в ней слишком горячим и спертым, чтобы им можно было дышать. Я вышел наружу, лег на землю и глянул в небо – черное, сверкающее звездами. Но душа моя была не на небесах, а в маленькой хижине на берегу Черного озера.
Внезапно я услышал слабый, отдаленный крик, и мне показалось, что это человеческий голос. Я выпрямился и прислушался, но было тихо. Быть может, подумал я, это крик какой-то ночной птицы. Я собирался прилечь вновь, когда крик повторился, но теперь он доносился с другой стороны и был другим. И это был голос Бенедикты! Он прозвучал снова и теперь, казалось, струился прямо из воздуха – звучал с небес над головой и отчетливо произносил мое имя, но – о Матерь Божья! – что за мука слышалась в нем! Я вскочил на ноги и бросился к краю обрыва.
– Бенедикта! Бенедикта! – закричал я во весь голос.
Но молчание было мне ответом.
– Бенедикта, дитя мое, я иду к тебе! – закричал я снова.
С этими словами, не разбирая дороги, я бросился в темноту к тропе, что ведет к Черному озеру.
Я бежал, спотыкаясь и падая, ударяясь о камни и стволы деревьев. Ноги мои были разбиты, а руки исцарапаны до крови, одежда порвана, но не это сейчас тревожило меня. Бенедикта! Она была в опасности, и только я один мог спасти и защитить ее. Я бежал, не останавливаясь, до тех пор, пока наконец не очутился на берегу Черного озера. Но возле ее жилища все было спокойно, изнутри не доносилось ни звука, малейший лучик не пробивался сквозь щели дверей и ставней; все дышало умиротворением.
Я ждал долго, но ничего не менялось, и я ушел. Стало ясно, что голос, звавший меня, не принадлежал Бенедикте, но злому духу, который, в моей глубокой скорби, еще и глумился надо мной. Я собирался вернуться в свою хижину, но, словно ведомый некой невидимой властной рукой, направил свои шаги в другую сторону, и хотя теперь знаю, что она вела меня к смерти, – то была воля Господа нашего.
Так шел я, не сознавая, куда иду, и не в силах разглядеть под ногами ту тропу, по которой следовал. И так продолжалось до тех пор, пока я не очутился на краю обрыва. Вдоль него, прижимаясь к скальному откосу, вилась вверх узкая тропа. Я стал взбираться по ней. Не знаю, сколько времени прошло и сколько было мною пройдено, когда я остановился и посмотрел вверх – там, наверху, на самом гребне, отчетливо очерченный на фоне звездного неба, ясно виднелся силуэт строения. То, что я увидел, ослепило меня, подобно вспышке молнии, – то был охотничий дом, где остановился сын управляющего рудниками, а это – тропинка, по ней он ходил на свидания к Бенедикте. О милосердный Боже! Конечно, Рохус пользуется этим путем, у него просто нет другой дороги. Я должен встретить его здесь.
Я отступил в тень и стал ждать, размышляя о том, что я скажу этому человеку, и умолял Господа даровать мне такое вдохновение, которое сможет дойти до этого сердца и свернуть его с пути зла.
Минуло много времени. Наконец я услышал, как он идет по тропе вниз. Я слышал, как из-под ног у него срываются камни и несутся с грохотом по склону и падают в озеро далеко внизу. И тогда я стал молить Бога: если не удастся мне смягчить сердце юного мерзавца, в твоей власти, о Господи, сделать так, чтобы он оступился и пал вниз, как падают камни, выскальзывая из-под его ботинок, ибо это лучше – пусть он умрет внезапно, без причастия и раскаяния, и сгинет его душа навеки, нежели он останется жить и погубит душу невинной девы…
Тропа делала поворот там, где я спрятался, и Рохус, вывернув из-за угла, остановился. Я вышел из тени на залитую лунным светом тропу. Он признал меня тотчас и презрительно спросил меня, чего я хочу. Я отвечал ему смиренно и объяснил, почему преградил путь его. Я просил его, чтобы он повернул назад и возвращался. Он принялся смеяться надо мной и осыпать бранью.
– Ничтожный червяк, – сказал он, – почему ты все время лезешь в мои дела? Уж не потому ли, что твои белые зубки и ласковые черные глазки покорили местных дурочек? И теперь ты вообразил себя мужчиной? Забыл, что ты монах, да? Дурак! Женщины обращают на тебя внимания не больше, чем на козла!
Я просил перестать браниться и выслушать меня. Я опустился перед ним на колени и умолял проявить уважение не ко мне, но к моему сану и оставить Бенедикту в покое. Вместо ответа он поднял ногу и толкнул меня в грудь, – я упал. Более я не мог сдерживаться. Я вскочил на ноги и назвал его грубияном и разбойником.
Тогда он выхватил из-за пояса кинжал и бросился на меня со словами: «Сейчас я отправлю тебя в преисподнюю!» Но я был проворнее – рука моя метнулась к запястью его руки, сжимавшей кинжал, и выбила клинок; он упал на тропу позади меня.
– Без оружия! – закричал я. – Мы будем драться насмерть на равных и без оружия, а там пусть Господь нас рассудит!
Мы сцепились, как два диких зверя, полных ярости. Руки и ноги наши переплелись, мы рухнули на тропу и перекатывались вдоль нее то вверх, то вниз; с одной стороны у нас была отвесная стена, а с другой – обрыв, пропасть и воды Черного озера! Мы корчились от напряжения и боли в попытке пересилить друг друга, но Господь был против меня – Он разрешил моему противнику одолеть и прижать меня к земле на краю пропасти. Тот был сильнее меня, я был в его руках, и его глаза, как угли, горели огнем. Я не мог пошевелиться, голова моя свисала над пропастью, его колено сдавило мне грудь – моя жизнь была в его руках. Я думал, что сейчас он сбросит меня вниз, но он медлил. Я был на волоске между жизнью и смертью и пережил жуткие мгновения, а затем он заговорил, и слова его звучали тихо и зловеще:
– Видишь теперь, монах, мне достаточно пошевелить рукой – и ты полетишь вниз, в пропасть, камнем. Но мне твоя жизнь не нужна – она мне не помеха. Эта девица принадлежит мне, она – моя, поэтому ты оставишь ее в покое, оставишь ее мне, ты понял?
С этими словами он поднялся и ушел по тропе вниз, к озеру.
К тому времени, когда я нашел силы пошевелиться, звук шагов давно угас в ночной тишине. Великий Боже! Знаю, я не заслужил такого поражения, унижения и боли. Единственное, чего я хотел, – спасти невинную душу, но Небеса – о насмешка судьбы! – дозволили повергнуть меня тому, кто ее, быть может, погубит!
В конце концов я нашел в себе силы подняться, хотя все тело мое нестерпимо болело (многочисленные синяки и ссадины, полученные при падении и схватке, давали о себе знать), а на груди своей я все еще ощущал колено злодея и его пальцы, стискивающие мое горло. С трудом я вернулся на тропу и стал спускаться вниз, к озеру. Хотя я был жестоко изранен, мой долг повелевал мне идти к хижине Бенедикты и телом своим защитить ее от зла и порока. Но шел я очень медленно, часто делая остановки и отдыхая. Рассвет был совсем близок – на востоке разгоралась заря, – когда наконец я решил отказаться от своей затеи: было уже слишком поздно, и едва ли жизнь моя, принесенная в жертву, сможет теперь защитить невинное дитя.
Я услышал шаги Рохуса, когда первые лучи утреннего солнца упали на тропу; он шел, и слова веселой песни слетали с его губ. Хотя я не боялся его, но укрылся за выступом скалы, и он, не заметив меня, прошел мимо.
В том месте, где я стоял, тропа пробегала рядом с разломом в скале, словно былинный герой в незапамятные времена рассек гору своим гигантским мечом надвое. Дно расщелины было усеяно валунами и галькой, поросло кустарником и колючей ежевикой, а по дну стремился шумный поток, рожденный тающими наверху снегами. Здесь я провел три дня и две ночи. Я слышал, как меня разыскивают, как мальчишка, посланный из монастыря, окликает меня по имени, как он идет по тропе, пытаясь отыскать мои следы, но не подал знака. Меня терзала жажда, мучил голод, но, хотя и вода была рядом, а за ягодой лишь стоило протянуть руку, я был сильнее этих соблазнов, усмиряя свою грешную плоть. Я подавлял свою мятежную природу, подчиняя свой дух одному Господу нашему, пока не ощутил себя свободным от всех дурных помыслов, освобожденным от тяжких оков земной любви и готовым отдать свое сердце, душу и жизнь единственной женщине – тебе, о Святая Дева!
Никто иной, как сам Господь, даровал мне освобождение, и на душе стало так легко, свободно и радостно, словно крылья вознесли меня на Небеса. И тогда я во весь голос восславил Господа. Я кричал, переполненный радостью: «Осанна! Осанна!», и голос мой, многократно усиленный, отражался от склонов гор. Вот теперь я чувствовал себя в силах идти к алтарю и принять святое причастие. Я стал иным, чем был прежде: несчастный, смятенный монах умер, я превратился в орудие в руке Божьей и должен исполнить Его волю. Я молился за спасение души Бенедикты, и в молитве моей явился мне сам Господь, во всем величии Своем и славе Своей, и бесчисленные ангелы сопровождали Его, и они заполнили полнеба! Невыразимый восторг охватил меня, и я переполнился счастьем. Всевышний обратился ко мне, и на лице Его сияла невыразимая доброта.
И сказал он:
– Ты доказал свою преданность Мне, и через все испытания, которым подверг Я тебя, ты прошел, не устрашившись, а посему спасение души невинного дитяти ты, несомненно, должен свершить своей рукой.
– О Господи, – отвечал я, – все ведомо Тебе, и я без колебаний исполню это, хотя и не знаю еще, как я это сделаю. – И Господь повелел мне встать и идти.
И я встал и пошел, устремив свой взор к Небесам. Я шел по тропе, шел все выше и выше, и путь мне освещали лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь багровые облака.
Внезапно я почувствовал, как некая сила заставила меня остановиться и посмотреть под ноги – на земле, отражая алый свет лучей заходящего солнца, словно окрашенный яркой кровью, лежал острый клинок Рохуса. Теперь я понял, почему Всевышний позволил победить меня и сохранил мне жизнь. Он берег меня для иного, высшего поручения. И теперь он вложил мне в руки средства для достижения святой цели. О Господи! Сколь неисповедимы пути Твои!

XXXV

«Ты оставишь ее, оставишь ее мне!» – так сказал он, это чудовище, когда тело мое было в его руках и я завис над пропастью и был между жизнью и смертью. Он «разрешил» мне жить, но не из милосердия, близкого и понятного каждому христианину, но потому, что презирал мою жизнь, не стоящую его внимания, не достойную того, чтобы взять ее. В гордыне своей ему было все равно, жив я или мертв.
«Ты оставишь ее, оставишь ее, оставишь ее мне!» Надутый осел! Разве ты не знаешь, что Господь всеведущ? Что Он простер длань Свою над каждым цветком на лугу, над каждым птенцом в гнезде? Оставить тебе Бенедикту? Разрешить тебе разрушить ее тело и погубить душу? Что же… Ты увидишь, что и над ней простерта рука Божья и она защитит и спасет ее. Есть еще время, пока душа еще чиста и незапятнанна. Тогда – вперед! И выполни волю Всевышнего!»
Я преклонил колени там, где Господь вложил мне в руки орудие своей воли. Душа моя, все существо без остатка исполнилось величием миссии, порученной мне. Сердце билось в восторге, и словно наяву – таким отчетливым было видение – я увидел то, что мне предстояло сделать. Я поднялся и, укрыв кинжал в своих одеждах, направил шаги вниз, к Черному озеру. Сиял в небе месяц, он пламенел, как рана, словно злодейская рука вогнала клинок по рукоятку в священную грудь Небес.
Дверь ее хижины была приоткрыта, и я долго стоял, очарованный открывшейся мне мирной картиной. В середине комнаты пылал очаг, и его пламя ярко освещало все кругом. Неподалеку от огня сидела Бенедикта и расчесывала свои длинные золотые волосы. То, что я видел сейчас, было так непохоже на то, что довелось зреть в предыдущее посещение! Я стоял у входа в хижину и смотрел на нее – ее глаза, лицо сияли таким счастьем, такой радостью, – прежде я не мог и вообразить, что она способна на такие эмоции! Она что-то напевала тихонько своим негромким, нежным голосом, и по улыбке, что блуждала на ее губах, я понял – она пела о любви, и о любви земной. Воистину она была прекрасна! Так прекрасна, что Небеса могли гордиться своим творением. Но хотя в голосе ее я слышал голоса ангелов, я чувствовал, как гнев закипает во мне, и я окликнул ее:
– Чем ты занята, Бенедикта? Уже так поздно! Ты поешь, словно в ожидании возлюбленного, и расчесываешь волосы, словно готовишься к празднику. И это всего три дня спустя, как я, брат твой во Христе и единственный друг твой, оставил тебя в скорби и отчаянии. А теперь – что вижу я! – ты счастлива, счастлива, словно невеста.
Она встала, и на лице ее промелькнула радость оттого, что она видит меня снова. Она наклонилась к моей руке и поцеловала ее. Лишь после этого она подняла глаза и посмотрела мне в лицо. И… отшатнулась с возгласом ужаса, словно увидела не меня, а исчадие ада!
Но я удержал ее и спросил:
– Ответь мне, почему ты прихорашиваешься, ведь уже ночь. И ответь, почему ты выглядишь так, будто очень счастлива. Неужели тебе хватило всего лишь трех дней, чтобы пасть, пасть низко? Теперь ты – наложница, а Рохус – твой любовник?
Она стояла и смотрела на меня, застыв от ужаса. – Где ты был и почему ты пришел сейчас? – спросила она меня. – Ты выглядишь так, словно тяжело болен! Умоляю тебя, святой отец, сядь и отдохни. Ты так бледен… тебя всего трясет, словно в лихорадке. Сейчас я дам тебе выпить что-нибудь горячее, и ты почувствуешь себя лучше.
Взглядом я заставил ее замолчать.
– Я пришел не для того, чтобы отдыхать, и не для того, чтобы ты за мной ухаживала, – произнес я. – Сейчас я здесь по велению Господа нашего. Отвечай же, почему ты пела?
Она ответила мне невинным взглядом агнца и сказала:
– Потому что, забыв на мгновение, что ты теперь далеко, я была счастлива.
– Счастлива?
– Да… Он был здесь…
– Кто? Рохус?
Она кивнула.
– Он такой добрый, – сказала она. – Он сказал, что попросит своего отца встретиться со мной, а потом тот, может быть, возьмет меня в свой дом и даже попросит его преосвященство снять проклятие с моего имени. Правда, это замечательно? Но тогда, – добавила она, и голос ее внезапно изменился, и глаза опустились долу, – ты уже, наверное, не сможешь больше защищать меня. Все это потому, что я бедна и у меня никого нет…
– Что я слышу! Он уговорит отца, и тот возьмет тебя под свое покровительство? И приютит тебя в своем доме? Тебя, дочь палача? Он, этот молодой мерзавец, противный Господу и слугам Его, вдруг возвращается в лоно Святой Церкви? О ложь! Ложь! Подлая ложь! О Бенедикта, несчастная, обманутая Бенедикта! По улыбке твоей и по слезам твоим я вижу, что ты веришь чудовищной лжи этого подлеца!
– Да, – сказала она торжественно, гордо вскинув голову, словно стояла пред священным алтарем, – я верю ему.
– На колени тогда! – вскричал я. – И возблагодари Господа за то, что послал Он одного из избранных своих спасти твою душу от вечных мук ада.
Услышав мои слова, она затрепетала от страха.
– Чего же ты хочешь? Что я должна делать? – воскликнула она.
– Молиться, чтобы простились тебе твои прегрешения.
Внезапная волна восторга охватила мою душу.
– Я – слуга Божий! – вскричал я. – Рукоположенный и помазанный самим Всевышним, во имя Отца, Сына и Святого Духа, я прощаю тебе твой единственный грех – твою любовь. Я дарую тебе прощение, прощение – без покаяния! Я освобождаю душу твою от позора этого греха, потому что ты искупишь его своей кровью и своей жизнью.
С этими словами я схватил ее и силой заставил опуститься на колени. Но она хотела жить; она закричала и заплакала. Она вцепилась мне в колени и стала умолять во имя Господа и Святой Девы. Затем она вскочила на ноги и попыталась убежать. Я снова схватил ее, но она вырвалась из моих рук и бросилась к открытой двери, крича:
– Рохус! Рохус! Помоги! О, помоги мне!
Я рванулся за ней, схватил за плечо, повернул ее к себе лицом и вонзил нож в ее грудь.
Я держал ее в своих объятиях, прижимая к своему сердцу, и чувствовал, как ее горячая кровь струится мне на грудь. Она открыла глаза, и взгляд ее застыл на моем лице. В нем я прочел немой вопрос: «За что?», словно я, лишая ее жизни, лишал ее и счастья. Затем глаза медленно закрылись, она вздохнула медленно и прерывисто… Сердце ее остановилось, и она умерла.
Я обернул ее прекрасное тело в белую простыню, оставив открытым лишь одно лицо, и положил ее на пол. Я расчесал ее чудные золотые волосы, и они рассыпались водопадом по груди и плечам; ткань на груди пропиталась алой кровью.
Я посмотрел на нее и увидел, что она – точно невеста Христова – так чиста и так прекрасна… Потому я снял венок эдельвейсов с образа Святой Девы Марии и возложил его на чело Бенедикты. И вспомнил вдруг те эдельвейсы, что когда-то она принесла мне в темницу скрасить горечь моего заключения.
Затем я пошевелил угли, и густые, яркие сполохи осветили фигуру, завернутую в саван, и прекрасное лицо. Они заиграли на ее золотых прядях, волнами рассыпанных на груди, земле, по плечам, словно они сами занялись ярким причудливым пламенем. Так я и оставил ее.

XXXVI

Я спустился с гор той же опасной дорогой, какой некогда шел с моим провожатым, но Господь направлял мои шаги, потому ни разу я не споткнулся и не боялся упасть в пропасть. Уже на закате я пришел к монастырю, ударил в колокол и ждал до тех пор, пока ворота не раскрылись. Брат привратник не узнал меня и, приняв за дьявола, ударил в набат, перебудив всю монастырскую братию. Я прошел прямо в покои отца настоятеля и предстал перед ним в своих обагренных кровью одеждах. Я поведал ему о деянии своем и о том, что сам Господь наш помазал меня в священнослужители. Слова мои были выслушаны, а потом меня схватили и бросили в темницу, и вершили суд надо мной, и приговорили к смерти, словно убийцу. О глупцы! Несчастные, лишенные разума глупцы!
Лишь один человек пришел навестить меня в моем узилище – та самая рыжеволосая Амалия…
Преклонив колени, она целовала мне руки и возносила хвалу за то, что я выполнил волю Господа.
Только она одна поняла, что я совершил великое и благостное деяние.
Я попросил Амалию сослужить мне последнюю службу – отгонять стервятников от моего тела, пока оно не будет предано земле, поскольку Бенедикта не сможет делать этого – она уже на Небесах.
Скоро я соединюсь с ней навечно. Слава тебе, Господи! Аминь!»
На этом манускрипт обрывается. Далее следуют несколько строк, начертанных уже другой рукой:
«На пятнадцатый день октября в год 1680-й от Рождества Христова на этом месте брат Амброзий был повешен, и на другой день тело его предано земле под виселицей, неподалеку от могилы, где лежало тело Бенедикты – той, которую он убил. Эта Бенедикта, хотя и называли ее дочерью палача, на самом деле была (как стало точно известно со слов молодого Рохуса) незаконнорожденной дочерью отца Рохуса – управляющего соляными копями – и жены палача. Он же клятвенно заверил, что тайна эта была известна и Бенедикте, но та воспылала преступной страстью к нему, однако он с презрением отверг ее домогательства. 
В остальном же брат Амброзий был верным слугой Господа нашего. 
Молитесь за него! Молитесь за него! »